Два дня до солнца (СИ)

― Упаси меня небо иметь алтарь при жизни, ― смеется Чех.
― А что же в Киеве?
― А там не я. Там Стольный. А он, знаете ли, не лишен некоторой привязанности к любопытным вещицам. Уж простите старика.
Сара Абрамовна закатывает глаза. Ну да, ну да, не такая уж разница в возрасте у Чеха со старшим братом. Но как же промолчать?
― Не сложилось у них с Зоечкой, не сложилось, ― вдруг качает она головой.
И вот тут Чех, пожалуй, удивляется, ибо слышит в голосе нечто вроде… сочувствия.
― Зоечка слишком… горячая, ― замечает он.
― Солнечная, ― невинно хлопает ресницами Сара Абрамовна. ― Такое солнышко, не так ли?
Перед глазами Чеха возникают сожженное поле, вспыхнувшая заправка, почерневшая кожа на тонких руках, огонь-огонь-огонь и вечный шёпот: «Кара… кур…». Это Солнышко сжигает до дотла.
Он поднимает взгляд на подошедшего официанта, которого легким движением руки подозвала Сара Абрамовна.
― Молодой человек, запишите мидии в сливочно-сырном соусе, вот этого сладкого карасика, это вот салатное недоразумение с авокадо и лепешку.
Чех кашляет в кулак, чтобы сдержать улыбку при виде лица несчастного официанта.
― Стейк из тунца, ― добавляет он.
― Пить… ― Сара Абрамовна изучает винную карту. ― Нам есть что отметить. ― Стук алого ногтя об отшлифованный янтарь. ― Даже три раза. ― Стук, стук, стук. ― Поэтому я хочу белое.
― Сухое? ― учтиво предлагает официант.
― Оставьте себе, ― отмахивается она. ― Несите полусладкое, и не слипнется, и примирит с кислой физиономией собеседника.
Бедняга улетучивается так быстро, что Чех не успевает возмутиться.
― Сара Абрамовна, вы бессовестно неучтивы к старшему по чину, ― мягко укоряет он. ― Где же хоть капля любви?
― Зачем мне любовь, когда есть деньги?
Чех понимает, что крыть нечем. И только усмехается. Всё же Городовые ― прекрасные существа. Они не взывают к чему-то светлому, бескорыстному и необъяснимому. Им всегда есть чем спустить на грешную землю. И это радует, потому ясно, чего можно ожидать от каждого из них.
В ожидании заказа Сара Абрамовна закуривает. Между алыми ногтями белеет белый цилиндрик сигареты, дым сегодня пахнет какими-то цветами. Сменила пристрастия?
― Эммануил Борисович, ― снова она переходит на уважительное обращение. ― Есть проблема, которую надо решать, как бы мне сейчас ни хотелось не видеть вас ещё долго.
Чех тоже меняется в лице. Теперь это холодный, невозмутимый Следящий Южного региона, который сильнее Городовой.
― Какая же?
В её бездонно-светлых глазах что-то ослепительно вспыхивает:
― Каракурты не убили Дымкевича. Он снова появился в Одессе. 
  
Глава 15. Ближе к тому, что нельзя
 
Тот, о ком не знает Дмитрий Мороз
Наше время
Если прикрыть глаза, то солнце светит так мягко и ласково, что кажется, будто оно разгорается даже под веками. Ветерок временами налетает прохладный, совершенно не весенний, но я ничего не имею против. День отличный. Даже не беря в расчет, что мне надо прямо сейчас покинуть Львов. Внутри все почему-то замерло. Нет сожаления ― только светлая грусть. Пожалуй, надо разобраться с бедламом, ворвавшимся в мою жизнь. А потом уже снова можно приехать.
Это странно, но я чувствую, что решение верно.
И то, что я сейчас сижу на скамейке в скверике напротив входа в здание вокзала, тоже верно.
― На, подержи.
Мне тыкается в руки бумажный белый пакет, на котором нарисована фигуристая панночка. Она прикрывает грудь сочными вишнями, контрастирующими с белой кожей.
― Э?..
Пожалуй, это самое содержательное, что я могу сказать.
Ярасланов плюхается рядом, переводит на меня взгляд:
― Мы будем ехать вместе почти сутки. Делать это на трезвую голову я категорически отказываюсь.
Я заглядываю в пакетик, так-так и правда бутылка настойки. Любопытно исполнилось моё вчерашнее желание.
― Звучит так, будто тебе придется ехать с некрасивой женщиной, ― не могу смолчать.
― От того, что я еду с красивым мужчиной, ситуация совершенно не меняется, ― пожимает он плечами.
  
Я закашливаюсь, Ярасланов любезно хлопает меня по спине.
― Не умничай, ведь в ответ может прилететь, ― ласково произносит он. ― Но я, конечно, попытку сострить оценил.
Некоторое время мы сидим молча. На разговоры не тянет. Потом Ярасланов тянется к чемодану, достает из внешнего кармашка паспорт и билет. Снова отдает мне.
― Я сейчас!
Он быстро вскакивает и шагает к ближайшей будочке с журналами. Я фыркаю. Господи, откуда ж ты такой взялся?
Открываю паспорт.
Богдан Ярасланов.
О… как. Значит, Дан ― это сокращение от Богдана, а не Даниила, как можно было бы решить. Я почему-то к нему примеривал именно это имя. Богдан всё же… Хотя вот место рождения ― Ужгород. Едва не присвистываю. Вот это да. Почему-то думал, что он родился где-то в безумно пафосных столицах, но никак не в уютном городе Закарпатья.
Подпись интересная у него.
Внимательно изучаю её, вычленяя среди размашистых завитков буквы. Так, начинается с «Я», потом точка, дальше три первых буквы имени: б, о, г. То есть… если привыкнуть к линиям, то можно увидеть…
Я.Бог
С моих губ срывается нервный смешок. Да уж, скромность ― единственный его недостаток. Я вот как-то не додумался до такого. Просто стилизовал первую букву фамилии, а мог вон целого клоуна нарисовать, если следовать такой логике.
― А чужие документы смотреть нехорошо, ― звучит прямо надо мной, и я едва не роняю паспорт.
Ярасланов садится рядом снова, я замечаю у него под мышкой сборник судоку.
― Ну как, удовлетворил любопытство? ― неожиданно спокойно интересуется он.
― Немного, ― признаюсь я и тут же спрашиваю: ― Почему Дан? Не Богдан?
― Издатель посоветовал сократить, ― пожимает он плечом. Зелено-голубая волна взгляда устремляется на крышу вокзала, которая отражает солнечные лучи, будто возвращая их небу. ― Короче, так воспринимается лучше читателем. Читатель же, знаешь ли, существо капризное. У него есть море, каждая волна которого ― автор. Волна накатывает на волну, прячет под собой, принося что-то другое, стирая старое. Ты их не запомнишь, да и не всегда в них сориентируешься. Но вот ту волну, что плеснет в лицо, оставив соленый привкус на губах, ты забудешь вряд ли. Поэтому цель каждого писателя ― остаться на губах, которые потом смогут процитировать его строки.
Звучит настолько хорошо, что не хочется перебивать.
Но потом я бросаю взгляд на часы.
― Пошли, пора, ― произношу, вставая и подхватывая вещи.
Ярасланов молча кивает, берет чемодан за ручку и следует за мной. На перроне мы молчим, молчим и когда оказываемся в своём люксе. Меня это несколько удивляет. Однако, а деньги за билет потом стребует? Наверное, стребует. Чего это он должен всё оплачивать?
Внутри, как всегда, жарко. И пахнет металлом, горячей пылью и смазкой.
Я отодвигаю штору и смотрю на вокзал, где другие пассажиры еще ждут своих поездов. Временами просто удивительно, сколько людей мы видим каждый день, но при этом ничего не узнаем об их жизни.
― Нравится? ― вдруг спрашивает Ярасланов.
Я перевожу взгляд ― он тоже смотрит в окно. Редкий момент, когда ни в глазах, ни в уголках губ нет иронии и легкой насмешки. Из-за этого он словно меняется до неузнаваемости. Я вижу в своем спутнике совершенно другого человека.
Поезд трогается, оставляя людей за чертой вагонного окна.
А я внезапно понимаю, что оказался один на один с человеком, который грозился меня убить.
Только мне… совсем не страшно.
Теперь я знаю: Ярасланов просто так изъясняется. Он многое говорит, чтобы добиться нужного эффекта, но далеко не всегда делает то, что сказал. Он меня проверял. Не особо приятная проверка, но сейчас это почему-то кажется таким же очевидным, как факт, что Кирилловна, незабвенная соседка Игоря, не бросит курить до самой смерти.
Немного царапает, что он так и не появился. Но сказать, что я обижен, не могу. Вокруг и правда происходят странные вещи, поэтому чего точно не стоит делать, так это втягивать друга в неприятности. Неприятности, которые ты сам не можешь ещё классифицировать.