Поединок в «Приюте отшельника»

— Неутомимая дамочка, — прокомментировала Кларисса. — Выдержала церемонию как молодая.
— А что Глория?
— С трудом дотерпела до конца. Я помогла ей лечь. Ужинать она не пожелала. Вам бы стоило зайти к ней.
Жюли отправилась к сестре и нашла ее очень усталой — с запавшими глазами и потухшим взглядом, — но исходящей желчью.
— Такое больше не повторится. Все эти люди, шум, суета мне не по силам. Ей тоже. Уходя, она повисла на Хольце и едва волочила ноги! Теперь будем сидеть каждая в своем «углу». Пожалуй, приму две таблетки снотворного, иначе не засну.
Жюли тихонько выходит. Пока все идет хорошо, но расслабляться нельзя. Слава богу, идей у нее предостаточно. Она садится в кресло, чтобы выкурить последнюю за день сигарету, и по непонятной причине вдруг вспоминает Фернана Ламбо. Он погиб в 1917-м, на Дороге Дам. [20] До флорентийской трагедии. Так почему же она написала письмо, погубившее Фернана?
  
Глава 7
 
На землю опускалась ночь, полыхая яркими цветами догорающего заката. Далеко в море тихо ворчал лодочный мотор. Это был вечер прощаний — без причины, без сожалений, без ненависти, дух его могла бы выразить только музыка. Например, трио «Эрцгерцог». [21] Печаль, пришедшая из темных глубин. «Моя несчастная жизнь, — думает Жюли. — Моя жалкая жизнь». Она распахивает окно. В 1917 году Глории был тридцать один год, а несчастному Фернану — двадцать два или двадцать три. Она могла бы стать его крестной, но не любовницей! Глория соблазнила Фернана, когда тот приехал с фронта в отпуск. Мальчик влюбился без памяти и вернулся на войну прямо из ее постели, свято веря, что однажды они поженятся. Так почему же она написала письмо? И почему мозг исторг воспоминание об этом из своих глубин именно сегодня вечером? С чего она взяла, что должна предупредить этого мальчика, рассказать, что Глория его не любит, что она всегда любила и будет любить только себя, свою скрипку, свою репутацию, свою будущую славу? Письмо не было анонимным, Жюли поставила под ним свою подпись. Она тогда убедила себя, что раскрыть Фернану глаза — ее святой долг. Разве она виновата в его смерти? Возможно, он бравировал опасностью, потому что ему стало нечего терять? Глория пролила несколько слезинок и дала концерт для раненых.
Фернана Ламбо посмертно наградили за отвагу и похоронили на мемориальном военном кладбище, куда водят на экскурсию туристов. Жюли смотрела, как тень впитывает в себя аллеи, и снова и снова спрашивала себя, почему прошлое явилось на свидание с ней, вынырнув из ночи. Ее потрясла встреча Глории и Джины? Нет. Эта встреча — ничего не значащий эпизод. Унизить Глорию, сделать ее проигравшей — законное право Жюли, возможно, это не слишком красиво, но законно! В каком-то смысле было законно открыть глаза безмозглому лейтенантику, но, глядя на мерцающее над головой летнее небо, Жюли вдруг осознала, что начала мстить ДО того, как стала калекой. А за что, собственно говоря, она мстила Глории? Что украла у нее сестра — помимо рук? Ответа на этот вопрос Жюли не знала, но дело было в сведении счетов, и началось это не 1923-м, на пути во Флоренцию, а гораздо раньше, по какой-то загадочной причине. Чем все закончится? Жюли ничего не планировала. Она играла таинственную партитуру — нажимала на клавиши, вслушивалась, но отзвук всегда оказывался не тот, которого она ждала. Нельзя сказать, что «оркестр» играл нестройно, но выходило мрачно.
Жюли промокнула слезы тыльной стороной ладони в перчатке. Бедный юный младший лейтенант, золотоволосый прекрасный принц, даже не смотревший в ее сторону. Он любил только скрипку и сентиментально-слащавые вибрато.
Жюли закрыла окна, чтобы не налетели комары, и начала раздеваться, не зажигая света, потом легла, устав бороться с пуговичками ночной рубашки. Сон сейчас не главное, она должна подавить непрошеные воспоминания, и тогда станет тихо и пусто. Не видеть, не слышать, не быть. Не так уж это и трудно: гуру всех мастей, монахи-молчальники и анахореты умеют достигать пустоты. «Я ввела Джину в игру, а теперь устраняюсь. Пусть действует сама».
 
Все закрутилось очень быстро. Уже на следующий день Джина сделала распоряжения касательно покупки виллы «Подсолнухи», и «Приют отшельника» залихорадило. Мадам Жансон-Блеш созвала совет совладельцев. Заседание проходило в библиотеке, и Глория на нем присутствовала. Жюли не пригласили, и Юбер Хольц счел своим долгом позвонить и проинформировать ее. Исход обсуждения предрешен не был. Если кандидатуру Джины отвергнут, «правление» Глории продолжится. В противном случае… Жюли нервно ходила по комнате от телефона к дивану и обратно, то и дело присаживаясь из-за боли в боку. Глория не осмелилась открыто выступить против Джины. Она ограничилась замечанием, что присутствие такой знаменитой актрисы, как Монтано, наверняка привлечет к «Приюту» внимание журналистов, фотографов, романистов и артистов, особенно во время проведения фестивалей в Каннах, Ницце и Монако. Стрела попала в цель, но Юбер Хольц ловко парировал:
— Вы куда известнее Джины Монтано, но вас посещают не чаще, чем любого из нас. Кроме того, мне доподлинно известно, что она хочет одного — покоя. Не забывайте о возрасте этой женщины.
— Но мы не знаем, сколько ей лет! — воскликнула мадам Лавлассе.
Все загалдели, и Хольц поднял руку, призывая к тишине.
— Я могу внести ясность. У нас с мадам Монтано было время поговорить, и я выяснил, что ее тетка когда-то служила гардеробщицей в театре «Ла Скала», а Джина родилась в вечер премьеры вердиевского «Отелло». Она не совсем уверена, потому что в те месяцы в Неаполе было несколько извержений Везувия и подземных толчков. Ее мать на какое-то время покидала город и жила у сестры, так что даже забыла окрестить малышку. Появление Джины на свет окутано тайной, но родилась она в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году.
— Как и я! — жалобно пискнула Глория.
— Ей так понравилась деталь с «Отелло», что дату она выбрала из некоего кокетства. Но в годе сомневаться не приходится. Вы же не собираетесь проводить расследование в Неаполе? Если Джина Монтано и прибавляет себе лет, то лишь потому, что ей нравится, как это звучит — «столетняя женщина». Я прав, мадам Глория?
— Единственной столетней юбиляршей «Приюта» буду я!
Члены совета рассмеялись, сочтя это остроумной шуткой. И ошиблись. Вечером Жюли нашла сестру в мрачнейшем настроении.
— Ты плохо себя чувствуешь?
— Вовсе нет.
Жюли протянула руку, чтобы пощупать пульс Глории.
— Оставь! У меня нет жара, я просто должна успокоиться. Эта интриганка вывела меня из себя.
Глория села на кровати и схватила Жюли за запястье.
— Она обработала дурака Юбера, и он повернул дело в ее пользу. Большинство проголосовало за Джину. Не большинство — все! Кроме меня. Понимаешь, в каком положении я оказалась? Получается, у меня зуб на эту развалину, я ей завидую. Я — завидую!
— Прошу тебя, успокойся, — сказала Жюли, но Глория закусила удила.
— Кто она, в конце концов, такая? Хольц был вынужден признать, что Джина придумала очень романтичную версию своего детства, потому что поняла: жалостливая легенда помогает делать карьеру. Даже Кейт и Симона купились.
— Что с того, что происхождение Джины остается темным?
— Замолчи! Ты никогда не поймешь.
— А что тут понимать?
— Сама подумай… Во мне нет ничего таинственного. Если эта нахалка будет действовать умело, она всех переманит. Они слетятся к ней, как голуби, которым насыпали корма. Какой прок праздновать столетие, если никто тобой не восхищается?
Этот вопль души почти растрогал Жюли.
— Не стоит нагнетать страсти. Давай подождем. Пусть въедет, обустроится. Потом ты снова перехватишь инициативу. Возможно, Джина вовсе не так крепка, как хочет показать. Она очень мало ест и почти не спит.
— Правда? — вскинулась Глория, и в ее голосе прозвучала надежда.