Черное солнце (ЛП)

— Верно — говорит он. — Деньги — это не единственная валюта. Ты изучаешь историю. Ты должна это знать.
— Ты продаешь людей. Кому? Другим людям? Рабство?
Он бросает на меня сухой взгляд.
— Поверь мне.
— Поверить? Ты привязал меня к гребаной кровати в каком-то долбанном особняке с привидениями. Ты похитил меня, не знаешь, что со мной делать, но ты наемник, так что…
— И мне нужны гарантии того, что я получу взамен на тебя, когда отдам людям, которые, скорее всего, тебя убьют.
Страх сжимает мое сердце.
— Что? — шепчу я, паника охватывает меня.
— Ох, — говорит он, выглядя слегка удивленным, прижимая руку к груди. — Ты заставляешь меня чувствовать себя так, будто я уже предал тебя, — он наклоняется. — Помнишь, я говорил раньше, что ты недостаточно напугана? Похоже, теперь так оно и есть.
Я смотрю на него, чувствуя, как ярость захлестывает меня, как бензин, подлитый в костер, пламя разгорается вдоль каждой ветки.
— Ты монстр, — практически рычу я.
— Я никогда не доказывал обратное, — огрызается он. Затем наклоняется к прикроватному столику и достает старинное ручное зеркальце, показывая мне мое лицо. — Но видишь ли ты теперь, что делает с тобой гнев и стремление остаться в живых?
Я смотрю на свое лицо.
На полумесяцы в моих глазах.
Не просто полумесяцы, а убывающая луна.
Я помню, мама всегда говорила, что это значит.
Время перемен, перерезать веревки, прогнать лишнее.
Почему они у меня в глазах?
— Это не наркотики, лунный свет, — говорит Абсолон, зная, о чем я хотела подумать в этот момент. — Но я тоже не могу этого объяснить. Если только слухи не верны. И если они верны, то следующие стадии могут быть интересными. Поэтому, я не освобождаю тебя, не отпускаю, и не передаю тому, кто больше заплатит… пока что.
Затем, держась одной рукой за зеркало, он наклоняется и проводит пальцем по моей верхней губе. Меня так и подмывает укусить его, но по горячему, почти игривому выражению его глаз я понимаю, что он это знает. Вероятно, он хочет, чтобы это произошло.
Он кладет палец на мою верхнюю губу и приподнимает, показывая клыки, чтобы они были видны в зеркале.
Я задыхаюсь.
Мои зубы не только в целом кажутся ярче и белее, чем когда-либо, но и клыки стали острыми. Очень острыми. Они не кажутся такими острыми во рту, но когда я смотрю на них в зеркало… я выгляжу как гребаный вампир.
Что-то глубоко внутри меня, погребенное в этом колодце, бурлит.
Это мрачное, болезненное чувство.
Просто услышав это слово в своей голове, я чувствую себя плохо.
Вампир.
Я поднимаю взгляд на Абсолона, и он медленно кивает головой за зеркалом.
— Возможно, тебе следует прислушаться к слову, которое ты не хочешь слышать.
Мгновение я смотрю на него, и вся нелепость происходящего проникает в меня, затем я смотрю в зеркало, проводя кончиком языка по зубу.
Вампир.
И теперь, когда снова смотрю на Абсолона, я знаю, кто он такой.
Он вампир.
Бред.
Полный бред.
Вампиров не существует. Просто еще одна вещь, которую люди придумывают, чтобы объяснить необъяснимое.
Но… он вампир.
Я раздвоена надвое, борюсь сама с собой, потому что, с одной стороны, я хочу в это верить, я хочу предаться этой фантазии, потому что это многое объяснит. Чтение мыслей, силу, скорость, и это также объяснит другие вещи, для которых у меня нет доказательств: его бледную кожу, его темный дом, его гипнотизирующий взгляд, его склонность к крови, тот факт, что у него когда-то были татуировки, а теперь их нет.
С другой стороны, нет.
Нет.
Ничего подобного.
О, я верю в сверхъестественное. Правда. Я верю в привидения. Верю в духов и демонов, а иногда и в ведьм, по крайней мере, в очень приземленном смысле. Но вампиры? Нет. Они не являются чем-то единым. Если Абсолон верит, что он вампир, тогда это совсем другая история. Многие люди так сильно хотят быть вампирами, что верят, будто они одно целое, хотя на самом деле у них просто не все в порядке с головой.
— Пока ты споришь сама с собой, — говорит он мне, убирая зеркало. — Давай проведем небольшой эксперимент, чтобы посмотреть, сможем ли мы ускорить процесс. Чем скорее ты поверишь в это, тем больше у тебя шансов все пережить, — он замолкает. — Кроме того, мне любопытно. Прошли сотни лет с тех пор, как что-то привлекало мое внимание так, как это сделала ты.
 
Я пристально смотрю на него. Сотни лет?
А потом он улыбается, показывая мне клыки, такие же, как у меня, и протягивает руку. Я смотрю на мягкую внутреннюю сторону его предплечья, на мгновение восхищаясь силой и чистотой его кожи, прежде чем замечаю темную вену, бегущую посередине, полную крови. Клянусь, я даже слышу, как шумит кровь, чувствую дрожь.
Он тянется назад и достает пару ключей от машины, но это старые ключи, такие, которые подходят к винтажному автомобилю «Форд», а на брелке — черный швейцарский армейский нож. Он ловко открывает его, демонстрируя лезвие, на котором отражается свет свечей.
Одним быстрым движением он рассекает лезвием вену, и я в таком ужасе, что крик застревает у меня в горле, потому что кровь разливается повсюду на черных простынях. Он только что задел крупную артерию, он пытается покончить с собой?
— Зачем ты это сделал? — шепчу я в панике. — Зачем ты это сделал?
И почему меня волнует, умрет ли он?
Я должна желать ему смерти.
Что, черт возьми, это значит?
— Пытаюсь тебе кое-что показать, — говорит он легким голосом, ни о чем не заботясь в этом гребаном мире. — Первая часть.
Он подносит руку к моему рту, и я отдергиваю голову, пытаясь отодвинуться, но кровь льется из его вены мне на лицо, пока я не пропитываюсь ею насквозь, захлебываясь. Я пытаюсь дышать, но кровь у меня в носу, во рту, попадает на язык.
Эффект мгновенный, как будто я попробовала шипящую кока-колу прямо из банки.
Проникает прямо в мозг.
Отсоединяет несколько проводов, прикручивает их в других местах.
Полная перестройка разума.
Все те обостренные чувства, которые я испытывала ранее, усиливаются во мне в десятикратном размере. Я могу больше слышать, больше чувствовать, больше нюхать, больше смаковать, больше видеть. Я ошеломлена этим, точно так же, как и тону в его крови, могу захлебнуться и умереть, и на мне все равно, что произойдет. Каждая частичка моего тела, доставляющая удовольствие, оживает, как будто я была мертва всю свою жизнь, мертва до этого самого момента, и наконец очнулась.
Он убирает руку, другую кладет мне на плечо, удерживая, и тогда я понимаю, что делала. Кровь не просто лилась мне в рот; я посасывала его кожу, пробовала его на вкус, пила его, поглощала его, как гребаная наркоманка.
Хватаю ртом воздух, пытаясь смириться с тем, кем я стала, в то время как мое тело начинает двигаться, беспокойное, возбужденное, веревки натягиваются.
Я поднимаю взгляд на Абсолона, и он наблюдает за мной, задумчивый, настороженный, бдительный, как будто тоже не знает, чего ожидать.
— И как ты себя чувствуешь? — осторожно спрашивает он.
Я открываю рот, но у меня так пересохло в горле. Мне снова хочется его крови. Мне нужна эта жидкость, чтобы утолить жажду. Я хочу сказать ему, что подойдет даже вода, но знаю, что, скорее всего, этого не поможет.
— А что еще ты чувствуешь? — добавляет он, читая мои мысли.
Я закрываю глаза, его голос — словно ногти скребут по моей голове, заставляя вжаться в кровать. Жар приливает к щекам, пульсация нарастает между моих раздвинутых ног, ощущение пустоты, потребности в чем-то, что могло бы заполнить меня. Кожа кажется слишком горячей и тугой для моего тела, и я хочу содрать ее когтями, но не могу. Я корчусь на простынях, пытаясь унять позывы.
— Так я и думал, — хрипло произносит он. Прочищает горло. — Знаешь, в былые времена матери обычно поступали так со своими детьми, когда были нетерпеливы и хотели, чтобы процесс поскорее закончился. Потом они запирали своих дочерей в темной комнате с каким-нибудь конюхом, и, ну… иногда он выходил оттуда счастливым человеком, а иногда — мертвым, — он бросает на меня кривой взгляд. — Я не сомневаюсь, что ты попытаешься убить меня, если я отпущу тебя. Ты, конечно, потерпела бы неудачу, но не охота заморачиваться.