Ее святой (ЛП)

На втором этаже горит свет. Нэнси нет дома. Часы исследований показывают, что она не обращает внимания на внеклассные занятия своего мужа. В блаженном неведении о молодых женщинах, которые входят и выходят через ее парадную дверь. Она уехала на выходные на девичник. Я могу не торопиться.
Я захожу внутрь, петли скрипят.
— Нэнси? — Зовет профессор Растлитель.
Он не получает ответа. Он никогда больше не услышит голос Нэнси.
Я беру стул из кухни и медленно несу его наверх. Он напевает какую-то блюзовую песню в ванной. Готовится ко сну после долгой ночи попыток нащупать и принудить мою музу к подчинению.
Когда я подхожу к ванной, он замечает мое отражение в зеркале.
— Какого черта…
— Тихо, профессор, — предупреждаю я, направляя на него пистолет. — Присаживайтесь.
Профессор Растлитель плакал и умолял задолго до того, как я засунул ему в рот кляп. Теперь он дергает за веревки, которыми я привязал его запястья и лодыжки к стулу.
Когда я беру пистолет, он визжит сквозь кляп.
— Расслабьтесь, — воркую я. — Я не собираюсь в вас стрелять. — Его плечи расслабляются, хотя взгляд остается безумным. — Мне пришлось бы соскребать со стен ваше мозговое вещество, а это отняло бы слишком много времени. — Я засовываю пистолет обратно в кобуру на поясе, прежде чем вытащить нож. — Нет, я хочу гораздо более контролируемого кровотечения.
Профессор пытается упереться пятками в пол, но веревки крепко удерживают его лодыжки на месте, прижав их к ножкам стула.
Я расхаживаю перед ним, проводя пальцем по тупому краю моего клинка.
— Вы спросили, чего я хочу от вас. На самом деле все просто, профессор. Я хочу вашего раскаяния.
Он плачет, кляп во рту пропитался его слюной, слезами и соплями.
— Но мы оба знаем, что вы не раскаиваетесь по собственной воле, не так ли? Нет. Мне придется заставить вас.
Он дико трясет головой, пытаясь говорить сквозь кляп. Но я услышал от него все, что мне нужно было услышать.
— Вы довели ее до слез, профессор. И у меня есть правило насчет моей музы. — Я кладу руку на его предплечье, пристегнутое к креслу, прижимая лезвие к его шее. — Если она заплачет, вы умрете.
Он снова пытается закричать, дико озираясь по комнате, как будто кто-то может его спасти.
— Это будет больно, — обещаю я.
Я прижимаю кончик ножа к его запястью и делаю надрез. Неглубокий надрез, чтобы отметить цель. Он уже вопит, вырываясь из оков. Я проделываю то же самое с другим запястьем, прежде чем улыбнуться ему.
— Не волнуйтесь, профессор. Ваши руки вам больше не понадобятся.
Не говоря больше ни слова, я опускаю лезвие.
Он кричит так яростно, что я готовлюсь к тому, что кляп вылетит у него изо рта. Но он находится на месте, слюна стекает по его подбородку, а кровь скапливается у его ног.
Мой нож опускается с другой стороны, обе конечности остаются отрубленными на полу.
Он больше никогда не прикоснется к моей музе.
Я закрываю дверь и расстилаю полотенца, чтобы лужа крови не растеклась по комнате, запах меди ударяет мне в нос.
Я вздыхаю.
— Ну и бардак вы заварили, профессор. Надеюсь, у вас есть отбеливатель.
Сейчас он обмякает, быстро теряя сознание от потери крови. Я должен действовать быстро. Я хочу, чтобы он почувствовал эту последнюю волну агонии.
Кончиком ножа я провожу по его тазу.
Он медленно качает головой, слабый стон вырывается из его горла от ужаса, который, он знает, приближается.
— Для профессора вы думаете членом гораздо больше, чем своим мозгом. — Я сильнее вонзаю кончик ножа. — Я думаю, пришло время исправить это, не так ли? Убедитесь, что теперь у вас есть только одна голова, которой вы можете думать.
Его подбородок опускается, глаза закрываются, когда я орудую ножом.
Его глаза распахиваются.
Даже с кляпом во рту его крики эхом отдаются в маленькой комнате. Кровь скапливается у него между ног, стекая на пол.
Браяр будет так счастлива, когда услышит весть о его кончине.
 
Я жду, пока его тело не обессилеет, а сердце перестанет биться, прежде чем принимаюсь кромсать его на куски.
Нэнси следит за порядком в доме. В прихожей полно мешков для мусора, резиновых перчаток и бутылок с отбеливателем. Может быть, она планировала сделать это сама, а я просто опередил ее.
Это к лучшему. Нэнси не нужна его кровь на своих руках. Мои руки уже давно запятнаны кровью, которую никогда не отмоешь. Что еще нужно?
Уже больше трёх часов ночи, а я выношу останки профессора. Ванная чище, чем когда я его встретил. Нэнси это оценит.
Как только его тело охвачено пламенем, я отплевываюсь и дышу ртом. Хуже горелой плоти пахнет только разлагающееся тело недельной давности.
Вот почему разумно не заводить соседей. Никому не нужно знать, почему костер на вашем заднем дворе пахнет таким приторно-сладким запахом.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
БРИАР
Я просыпаюсь перед рассветом, не понимая, что разбудило меня так рано, пока чья-то рука не обвивает мою талию.
Я кричу и вырываюсь из его хватки.
На этот раз Сейнт одет в другую маску — черную лыжную, как будто он пытается защитить свою кожу от холода. На его рубашке засохло темное пятно.
Кровь.
Я прикрываю рот рукой.
— Что, черт возьми, произошло?
— Ты в порядке? — настойчиво спрашивает он. Сквозь отверстия в маске его темные глаза озабоченно поблескивают.
— О чем ты говоришь? Я в порядке. Это у тебя кровь идет.
— Я видел, как этот ублюдок прикасался к тебе, — рычит он. — Я видел, как ты убегала от него.
Конечно, Сейнт был где-то в том баре и наблюдал за нами из тени. Единственное потрясение заключается в том, что он смог сохранить самообладание.
— Я так сильно хотел последовать за тобой, обнять тебя, но сначала я должен был решить проблему. Теперь скажи мне. Ты в порядке?
Сначала я должен был решить проблему. На рубашке не его кровь.
Это кровь доктора Барретта.
Мой желудок скручивает, и я прикусываю губу с такой силой, что во рту появляется металлический привкус. Это не может повториться.
— Я в порядке. — Мои слова выходят неуверенными. — Тебе стоит уйти.
Он качает головой.
— Я не уйду. — Он хватает мою руку своей ладонью и прижимает ее к своему паху. — Я хочу тебя. И я знаю, что ты тоже хочешь меня.
— Я не хочу, — шепчу я, сердце бешено колотится.
— Если бы ты этого не хотела, ты бы до сих пор не была со мной в этой постели.
Между нами повисает тишина, когда я понимаю, что он прав.
— Это моя кровать! — Я огрызаюсь.
Сейнт наклоняется ближе, снимает маску и бросает ее на пол.
— А ты моя муза.
— Почему ты убил его? Почему? — шепчу я.
— Потому что я не мог больше ни секунды видеть, как он причиняет тебе боль. — Его глаза темнеют, превращаясь в угли, словно сцена, когда доктор Барретт ощупывает мою ногу, снова разыгрывается перед ним. — Потому что я не смогу жить в ладу с самим собой, если не сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить тебя.
— Я не нуждаюсь в твоей защите. И уж точно мне не нужно, чтобы ты убивал людей ради меня. — Я опускаю голову на руки. — Полиция уже думает, что это я дала Остину наркотики, которые убили его. Когда они узнают, что мой жуткий босс мертв, ты не думаешь, что они подумают на меня? Как то, что меня бросили в тюрьму за твои преступления, может защитить меня?
Он хватает меня за руку, сжимая.
— Я бы никогда не позволил им забрать тебя у меня.
Я вырываюсь из его хватки.
— Возможно, у тебя нет выбора. И если они попытаются повесить что-нибудь из этого на меня, я брошу твою задницу под грузовик и буду смеяться, когда он тебя переедет.
Он качает головой.
— Как ты можешь сердиться на меня? Я избавился от ужасных людей, чтобы обезопасить тебя. Это они хотели причинить тебе боль. Это они не заботились о тебе. Никто никогда не любил тебя больше, чем я. Да, твоя мать и Мак любят тебя, но я бы умер за тебя. Я бы убил за тебя. Я скорее утону в крови всех мужчин, которые попытаются причинить тебе боль, чем позволю им тронуть тебя хоть пальцем. Я пойду на все, использую любые необходимые средства, чтобы обезопасить тебя. Я не враг, Браяр. Я твой лучший союзник. Твоя вторая половина. С тобой ничего плохого не случится, пока я рядом. Полиция даже не найдет тело профессора, так что повесить на тебя убийство не удастся. Не думай, что я не продумал каждый сценарий, поскольку ты — моя единственная забота. Теперь у тебя будет все, чего ты хочешь, — работа твоей мечты, босс, который не будет сексуально домогаться тебя, и родственная душа, которая живет и дышит для тебя. Я здесь не для того, чтобы разрушить твою жизнь, напугать тебя или причинить боль. Я здесь, чтобы исполнить каждое твое желание. Все, что я могу дать, это — твое.