Пламенный клинок

Его занесло сюда восемь лет назад, когда он утратил смысл жизни и впал в отчаяние после двух десятилетий сплошных неудач. Он боролся против кроданцев, подбивал народ к восстанию, подстраивал убийства и занимался шантажом; он творил страшные дела во имя свободы, и все это обернулось ничем. Единомышленники погибли или оставили борьбу, оссиане приняли новые порядки, и стремление к мятежу угасло. Разочарование сломило Гаррика.
Помог ему один незнакомец. Как-то раз, изливая горе, он назвал свое настоящее имя человеку, с которым встретился за бутылкой черного рома. Киль позвал его с собой на корабль, записал в команду и познакомил с яростью моря. Среди лишений и трудов, с радостью растирая руки в кровь о канаты и подставляя лицо ледяным морским брызгам, Гаррик вновь обрел цель и стал собой. Понемногу его душа обновилась, он оставил море и вернулся к прежним делам. Когда он ушел, Киль последовал за ним, отчаянно стремясь порвать с угнетающей рутиной Ракен-Лока.
Тем самым они спасли друг друга.
Было еще рано, и лишь несколько завсегдатаев находились на своих местах. Большинство из них пили в одиночестве, мутным и благодушным взглядом окидывая полупустую залу. Хозяин таверны Морвил топтался за стойкой, тощий и долговязый, с носом картошкой и небольшим пузцом. Он вяло протирал стойку тряпкой, словно понимая, что единственный способ вывести пятна — это спалить таверну дотла.
Он поднял взгляд на Гаррика.
— Здорово, Лейн, — бросил он, как будто видел его только вчера. Морвила ничто не удивляло и не волновало; он не имел собственных суждений и мнений.
— Здорово, Морвил, — ответил Гаррик столь же угрюмо. — Дай-ка мне кружку эля и горячий пирог с угрями, а еще мне нужны бумага и письменный прибор.
— Бумага и чернила стоят три децима. Итого — восемь и три за все. Я бы даже сказал, одиннадцать.
Гаррик протянул ему гильдер и забрал два децима сдачи, а потом направился в свой излюбленный уголок. Ел он медленно, запивая пирог хмельным темным элем. Доев, заказал еще кружку и принялся старательно выводить буквы, поскольку знал, что получательница заметит каждую ошибку. Мара была грамотной и придирчивой. Он подробно изложил свои нужды и несколько раз перечитал: письмо было слишком важным, чтобы остаться недопонятым. Удовлетворившись, он сложил бумагу, надписал адрес и скрепил письмо воском. Печати он не поставил: у него больше не было герба или знака, который он мог назвать своим.
Он протянул Морвилу письмо и монету:
— Отправь побыстрее, с первой почтой.
— Пошлю мальчишку в город, — пообещал Морвил.
Гаррик откинулся на скамье и допил эль. Постепенно он расслабился, напряжение покинуло его. Борьба близилась к завершению. Однажды он уже впал в отчаяние и больше такого не допустит. Если народу Оссии нужен повод, чтобы подняться с колен, как во времена Джессы Волчье Сердце, Гаррик это устроит.
  
ГЛАВА 37
 
Вечерело, и между деревьями уже сгущались тени, но на стоянке весело пылал костер. На краю прогалины стояла кибитка Орики, крытая пестрыми тканями и увешанная побрякушками; лошади паслись на привязи неподалеку, пощипывая травку. Все сидели вокруг костра на свернутых одеялах или поваленных деревьях, а Граб устроился на большом плоском камне. Над огнем на железном вертеле жарилась оленина, наполняя воздух восхитительным ароматом. Они ели руками с оловянных тарелок; к мясу добавились вареная картошка из припасов Орики, лесные грибы, собранные Викой, и хлеб грубого помола. Арен уплел все без остатка. Кейд сидел у костра напротив друга и молча жевал, погруженный в восторженное забытье. Арен надеялся, что еда немного улучшит настроение Кейда. Он дулся с тех самых пор, как Арен и Фен вернулись с добычей, хоть и делал вид, будто все в порядке.
Орика вытерла руки и взяла лютню. Это был сардский инструмент с длинным широким грифом и тридцатью струнами. Несколько раз пробежавшись рукой по ладам, чтобы размять пальцы, она извлекла из лютни последовательность аккордов, которая показалась Арену знакомой.
 
— Что за песня? — спросил он. — Я много раз слышал, как ты ее наигрывала. Кажется, будто я знаю ее всю жизнь, но не могу вспомнить.
Орика устало улыбнулась ему.
— Вряд ли. Это песня моего сочинения. Пожалуй, я слагаю ее всю жизнь, но только сейчас начинаю слышать по-настоящему.
— Исполнишь ее для нас?
— Она еще далека от завершения, — ответила Орика. — Но я сыграю готовую часть.
Она начала перебирать струны, и Арен снова поразился, как знакомо звучит мелодия. В ней слышались старые оссианские напевы: величественные боевые гимны времен Падения, а отчасти — «Плач скорбящего», который он впервые услышал еще ребенком. В мелодии Орики словно оживали голоса его предков, и в груди Арена пробуждалось опасное чувство гордости — то же самое он испытывал, думая о Пламенном Клинке.
Остальные тоже ощущали нечто подобное. Вика приосанилась, Скирда подняла голову и села, а Фен, стругавшая палку неподалеку от костра, опустила нож и прислушалась. Харод, чопорно сидевший рядом с Орикой, закрыл глаза в молчаливом одобрении. Один Граб остался безучастным: он отрезал еще кусок оленины и принялся с шумом его уплетать, заливая жиром татуированный подбородок. Тут Орика запела. Ее хрипловатый голос прорезал лесную тишь, и Арен почувствовал, будто его уносит куда-то вдаль.
 
 
Король в своем замке стоял у окна.
 
Внизу о прибрежье плескала волна.
 
Вдруг скрипнула дверь, и, бледней полотна,
 
К нему прорицатель явился.
 
 
 
«Страшись, государь, надвигается шквал.
 
Твердыню твою сокрушит бурный вал».
 
Король усмехнулся, раздумья прервал
 
И вдаль без боязни воззрился.
 
 
 
«На море затишье, и чист небосвод.
 
Нигде я не вижу предвестья невзгод».
 
В ответ прорицатель: «Возмездье грядет
 
Из бездн, что незримы для ока.
 
 
 
Ломая препоны, нахлынет прилив,
 
Поднимется буря, по-волчьи завыв,
 
Разбудит погибших к отмщенью призыв,
 
И ярость их будет жестока».
 
 
Последний аккорд растворился в воздухе, и несколько мгновений слушатели молчали, ожидая следующего куплета. Потом Граб постучал себя по груди и оглушительно рыгнул, спугнув лисицу, притаившуюся неподалеку. Харод взглянул на него с гневом и укоризной, но скарл невозмутимо продолжил уплетать оленину.
— Будет продолжение, — сказала Орика, — но оно еще не готово.
— Мне понравилось! — воскликнул Кейд. — Особенно трень-брень в начале.
Арен поморщился. Талантом музыкального критика Кейд обладал в такой же мере, как и умением флиртовать.
— Сюжет кажется знакомым, — сказал Арен.
Кейд нахмурился, потом щелкнул пальцами.
— Король Кавил Львиная Лапа! — Арен недоуменно взглянул на него, и Кейд пояснил: — Кавил был королем в эпоху Легенд. Его отец отнял трон у лорда-бастарда, а сам он захватил половину Пламении, оттеснил урдов и почти выгнал элару обратно в море. Если бы он не умер, урды, вероятно, нас не завоевали бы и Первая империя выглядела бы совсем иначе. Но он успел немного: подвела самоуверенность.
— Граб хочет услышать, что произошло, — заинтересовался скарл, на которого рассказ Кейда произвел большее впечатление, чем песня Орики.
— Его прорицателю пригрезилось войско мертвецов-урдов, которое наступало с моря, и он посоветовал королю держаться подальше от прибрежного замка, — пояснил Кейд. — Но Кавил поступил ровно наоборот и направился прямиком туда, желая показать всем, что не боится призраков. За ними последовали лучшие воины, вернейшие сподвижники. Вскоре знамение сбылось: с моря нахлынула огромная волна, смывшая замок вместе с Кавилом, а потом началась борьба за трон, во время которой Оссию захватили урды.