Шоколад (СИ)

Когда-то я была пассивной страдалицей, но потом перестала стыдиться за свой выбор, рассталась с фантазией, что в ком-то сосредоточена моя безопасность и моё счастье. Я научилась жить в настоящем, шаг за шагом двигаясь вперёд, выйдя за границы прошлой себя. Скользя по окошкам льда, я чувствовала прекрасное и вечное, которое всегда стремилось к воплощению и полёту. Моя душа воссоединилась с телом, летела вниз в потоках морозного воздуха, горяча кровь восхитительным моментом, детским восторгом и радостью.
В колонии я поняла, что возможность открыть глаза, вдохнуть полной грудью, увидеть кузнечика на травинке, улыбнуться солнцу и безоблачному небу — это счастье. Счастье просто жить. А потом через черноту ночи пробились серебряные звёзды, и высветили лунную дорожку, на которую я шагнула, поверила в то, что любима и люблю.
Всё в моей жизни пришло к общему знаменателю: надёжный муж, солнышко доченька, подрастающий Данил, радующий своими успехами в учёбе и спорте, большой дом рядом с лесом, собственная студия красоты. Чего ещё желать? Я завидовала сама себе. Неужели это я — маленькая пчёлка Майя — бесстрашная и смелая трепещу крылышками, наслаждаясь полётом. Вернувшая себе себя, шагнувшая в неведомое и получившая благословение Вселенной.
Йо-хо!
Вечером приехал муж, поцеловал меня, помыл руки и первым делом двинулся к кроватке дочери. Он долго молча любовался на неё. Я тихо подошла и встала рядом.
— Какая красивая, вся в тебя.
Мне стало смешно. По маленькому личику дочери ещё совершенно ничего нельзя было определить.
— А я красивая?
Он обернулся ко мне, окинул взглядом с ног до головы.
— В этом халате…
Иногда я не могла понять, когда Пасечник шутит, а когда нет.
— Пётр Григорьевич, — начала я строго, но он перебил…
— Тшш…
Посмотрел на меня пронзительным взглядом, с полуулыбкой на губах.
— Скажи правильно.
Мне тоже хотелось пошутить в ответ, и я непонимающе пожала плечами.
— О чём ты?
Мы мерялись взглядами около кроватки дочери, распаляя внутренний жар наших сердец. Сегодня я решила не торопиться, ждала его ответа. Муж улыбнулся, он всегда уступал мне. Это было невероятно, но это было правдой. При всём его властном характере, привычке доминировать и командовать, он всегда уступал мне.
— В этом халате ты выглядишь потрясающе, но без него ты богиня.
В его глазах как будто начала мерцать серебряная пыль, от которой волнами скручивался низ живота, и внутри всё замирало в предвкушении. Моя капитуляция была неизбежна…
— Пасечник…
Поясок развязался, халат упал с плеч, он шагнул ко мне, подхватил на руки и, невесомо прижавшись губами к моим губам, шепнул.
— Люблю…
Если он думал, что я не слышу, то каждый раз ошибался. Мой слух улавливал вибрацию этого слова, оно запускало в кровоток искры, и я улетала во Вселенную, сотворённую нами и только для нас двоих.
Пройдя через ад колонии, я выжила, хотя должна была умереть, и научилась ценить жизнь. Остаточные осколки ментальной боли, если и возникали, то притуплённо, таково было моё преимущество после страданий. Колония научила меня сражаться, выживать, идти вперёд, и это как программа встроилась в мою личность.
Мне иногда жаль себя, накатывает временами, но я точно знаю, что как боец по счёту восемь поднимусь с земли. У меня нет вины за прошлое, я со всем разобралась. Но Пасечник не простил себя за предательство, за душевную слепоту, за жестокость по отношению ко мне. И я ощущаю его затаённую боль, чувствую её. Он снова перепрятал мою красную ветровку, потому что не хочет, чтобы я знала, где она лежит, боится, что я выброшу её.
Со стороны мой муж — бетонная непрошибаемая стена, но я знаю, за бетонной стеной скрыта лесная цветочная поляна, на которой все цветы только для меня одной.
Пока дочь спит, у нас есть время друг для друга. Невероятно и удивительно, что наш секс с годами становится всё желанней, а мои полёты в космос всё длиннее. Муж словно взращивает, раскрывает, лелеет мою сексуальность, и я с готовностью отвечаю ему.
 
Расслабленно лежу на руке мужа, он целует мои волосы, гладит спину.
— Я не буду больше ездить в командировки.
— Почему?
— Хочу быть рядом.
Он целует в лоб, в нос, в губы, словно опять просит прощения. Я знаю, ему тяжело уезжать от меня даже на короткий срок. Оставив однажды меня наедине с волчьей стаей, вернув повторно в лагерь всего на два дня и чуть не потеряв при этом, он обречён ходить по тонкому лезвию своих кошмаров, пряча в глубине эту уязвимость.
— Произнесённые слова обычно теряют свою силу. И я вечно сомневаюсь, чтобы сказать, не хочу выглядеть тупо или приторно. Раньше я ел, спал, воевал, механически выполнял работу и не мечтал о большем. Ты снесла к чёрту моё запрограммированное существование, запустила сердце в другом ритме.
Столько нежности в его глазах, в его словах. Мне давно не приходит в голову выставлять ему счета. Какой смысл растрачивать время на обиды и боль. Надо быть благодарной здесь и сейчас, раз уж получилось вытянуть счастливый лотерейный билет.
Нужно уже сказать, а я всё медлю и медлю, глядя в его серебряные глаза. Я живу в этом мгновении, когда мне надёжно и тепло в его объятиях, когда от эмоций сложно дышать, и внутри столько чувств, что хочется выплеснуть слезами.
— Ты самый главный человек в моей жизни. Мне безмерно повезло, что судьба привела тебя ко мне.
Он исступлённо стискивает меня, словно обжигаясь воспоминаниями прошлого.
— Ай, — я тихо шиплю, и он и тут же отпускает.
Провожу рукой по смуглой коже груди, блестящей от пота, ощупываю твердые кубики пресса один за другим, спускаюсь ниже к заветному треугольнику.
— Ты моя большая плитка шоколада, — говорю шепотом, и Пасечник тихо смеётся. Думаю о том, что мне с ним, действительно, невозможно сладко. Он мой бесконечный серотонин, гормон счастья.
Он целует меня долго, жадно, растекаясь сладостью шоколада на губах, прижимает к себе.
— Соскучился по тебе страшно, будто год не видел.
Отдышавшись, я отвечаю.
— Три дня.
Он вдыхает запах моих волос, опускается поцелуями на шею, легко дует в ухо, прикусывает его. Мне приятно до мурашек и немного щекотно. Томно шепчу.
— Мой любимый... Шоколад.