"Фантастика 2023-129". Компиляция. Книши 1-20 (СИ)
И тут же на ходу принялся сочинять:
Испания, жара, и пот течётКоррида и футбол в момент забытыСегодня весь Мадрид на бокс идётБилеты на финал с трудом добыты…Евтушенко замолкает, недовольно морщится:
– Ерунда какая-то, пошлятина… На свежую голову надо сочинять.
– Там, кстати, Рождественский был, он тоже про чемпионат стихи сочинил, там же перед нашей сборной и зачитывал, – вставляю я свои пять копеек.
– Да, он говорил что-то про поездку, – снова морщится Евтушенко. – Давайте выпьем за наших советских спортсменов!
Я сделал небольшой глоток, понимая, что после полграфина водки с меня хватит. Вадим и девчонки тоже не налегали – наших подруг поили шампанским. Собственно, серьёзно пили только Евтушенко и Вознесенский. Судя по блестевшим глазам и слегка заплетающимся языкам, они и до нашего появления успели как следует набраться.
– И всё-таки твои стихи дрянь, – вдруг заявил Евтушенко, глянув на меня исподлобья.
Он допил коньяк и посмотрел на меня мутноватым взглядом.
– Музыка – во! – Он поднял вверх большой палец. – А стихи дрянь…
Я хоть и выпил не так много, вдруг почувствовал пьяную злость. Захотелось врезать поэту со всей дури, но не кулаком – это слишком банально – а словом. И лучше рифмованным. Сам не знаю, как это случилось, но вдруг обнаружил себя с чувством декламирующим стихотворение Александра Башлачёва «Некому берёзу заломати»:
Уберите медные трубы!Натяните струны стальные!А не то сломаете зубыОб широты наши смурные.Искры самых искренних песенПолетят как пепел на плесень.Вы все между ложкой и ложью,А мы все между волком и вошью.Время на другой параллелиСквозняками рвётся сквозь щели.Ледяные чёрные дыры.Ставни параллельного мира.Через пень колоду сдавалиДа окно решёткой крестили.Вы для нас подковы ковали.Мы большую цену платили.Вы снимали с дерева стружку.Мы пускали корни по новой.Вы швыряли меди полушкуМимо нашей шапки терновой.А наши беды вам и не снились.Наши думы вам не икнулись.Вы б, наверное, подавились.Мы же – ничего, облизнулись.Лишь печаль-тоска облакамиНад седой лесною страною.Города цветут синякамиДа деревни – сыпью чумною.Кругом – бездорожья, траншеи.Что, к реке торопимся, братцы?Стопудовый камень на шее.Рановато, парни, купаться!Хороша студёна водица,Да глубокий омут таится –Не напиться нам, не умыться,Не продрать колтун на ресницах.Вот тебе обратно тропинкаИ петляй в родную землянку.А крестины там, иль поминки –Все одно – там пьянка-гулянка.Если забредёт кто нездешний.Поразится живности бедной.Нашей редкой силе сердешнойДа дури нашей злой-заповедной.Выкатим кадушку капусты.Выпечем ватрушку без теста.Что, снаружи всё еще пусто?А внутри по-прежнему тесно…Вот тебе медовая брага,Ягодка-злодейка-отрава.Вот тебе, приятель, и Прага.Вот тебе, дружок, и Варшава.Вот и посмеемся простуженно,А об чем смеяться – неважно.Если по утрам очень скучно,То по вечерам очень страшно.Всемером ютимся на стуле,Всем миром на нары-полати.Спи, дитя мое, люли-люли!Некому березу заломати.Когда я закончил, чуть слышно прошептав последние строки, в помещении ещё с полминуты царила тишина.
– Сильно, – нарушил молчание Евтушенко, вертя в пальцах ножку пустого бокала. – Из свежего?
– Можно и так сказать, – пробормотал я.
М-да, вот же подставился, мелькнула мысль. Возможно, сейчас, упомянув Прагу и Варшаву, подписал себе приговор, и теперь мне не то что партбилета не видать, но и из комсомола могут турнуть за милую душу. А то ещё и из сборной.
Нет, можно было бы, конечно, надеяться, что произнесённое здесь в этих стенах и останется. Всё-таки прибалты к центрально власти, если не ошибись, всегда относились более-менее оппозиционно. Но, глядя на лица Арнольда Ричардовича и его помощницы, понимаю, что завтра… вернее, уже сегодня о моём стихотворении будет доложено по инстанции.
М-да, не сдержался… И ведь нет чтобы какое другое стихотворение вспомнить, так именно это пришло на ум, с антисоветскими волнениями в Праге 68-го и ещё ранее в Варшаве 56-го. Можно было бы сразу сказать, что стихотворение не моё, мол, слышал где-то, запомнилось, память-то у меня хорошая… Но что сделано – то сделано. И свидетелей полно. Не уверен, что тот же Вознесенский пойдёт на попятную, когда его заставят подтвердить, что некто Евгений Покровский в своих стихах неизвестно с какими намерениями упомянул Прагу и Варшаву. Потому что из текста стихотворения толком и не понять, с осуждающими или так, просто для рифмы. Есть ещё в тексте двоякие моменты типа «окно решёткой крестили», но по сравнению с Прагой и Варшавой это вообще детский лепет. Прямо-таки диссидентские стихи написал Башлачёв, а мне за него расплачивайся.
С горя я одним глотком влил в себя остававшийся в бокале коньяк, горячей струёй стекший по пищеводу к желудку.
– А ещё есть что-нибудь… из свежего? – спросил Вознесенский.
Вот же провокатор… И что ему ответить? Что хватит с них и одного такого моего прокола? Хотя, в принципе, можно всё же прочитать какое-нибудь нейтральное стихотворение. Я покосился на задумчивого Евтушенко и без предупреждения начал:
Зашумит ли клеверное поле,заскрипят ли сосны на ветру,я замру, прислушаюсь и вспомню,что и я когда-нибудь умру…Вот тебе, Женя-тёзка, сюрприз, твоё же стихотворение, которое ты должен написать через… Кажется, лет через пять-шесть, не раньше, поэтому я был уверен, что не рискую быть обвинённым в плагиате.
– Да ты, брат, талант! Только почему-то зарываешь его в землю. На сборник стихов ещё не накопил материала? – спросил Евтушенко.
– На сборник, пожалуй, что нет. Я так просто стихи пишу, в перерывах между тренировками. Под настроение, – добавил я.
– А мне приходится этим делом заниматься ежедневно, и не по часу, – вздохнул собеседник. – Да и Андрюше с Беллой тоже.
Он покосился на товарищей, те синхронно закивали, я даже испугался, что от кивания на голове Ахмадуллиной разлетится витиевато уложенная причёска.
Тем временем в главном зале началась вторая часть выступления кордебалета. Но нам и первой хватило, а поэтов и сопровождающих их лиц, видимо, варьете вообще мало интересовало, они как уселись в этом закутке, так, кроме Евтушенко, никто отсюда и носа не казал.