Другой глобус (СИ)

К счастью, небо было ясное, луна — почти полная, и это отчасти компенсировало отсутствие у него фонаря. Не без труда, но он нашел дорогу к дому со львом и арфой над воротами, ставшему для него за эти сутки почти родным. За «веревочку» на этот раз, дернул более решительно. Весело отозвался сверху колокольчик, после некоторой паузы внутри закряхтело, заскрипело, лязгнуло — и в открывшейся двери возник знакомый уже швейцар.
— Господин Киршнер дома?
Что значит — опыт! Чехович почувствовал себя старожилом средневековой Праги, представителем сословия… ну, скажем, людей свободных профессий.
— Хозяин велел никого не принимать — торжественно произнес старик, подняв фонарь и разглядывая его так, словно желал во что бы то ни стало найти в госте порок, которого не заметил вчера.
— Передайте ему, что я — от Камиллы Анежской, его ученицы. — Чехович сам удивился своей находчивости.
— Ожидайте тут — нехотя отозвался толстяк после долгой паузы, в течение которой, очевидно, решал, не лучше ли просто выгнать надоедливого посетителя взашей.
Дверь захлопнулась, внутри лязгнул засов.
«А что, если он просто пошел досыпать»? — подумал Эдвард, оставшись в одиночестве на совершенно пустой и начавшей казаться жутковатой улице.
На этот раз дверь распахнулась неожиданно, без всяких предварительных звуков. Старик, заслонявший весь дверной проем, посторонился и жестом пригласил Чеховича войти. Эдвард поднялся по ступенькам крыльца и вошел в дом. Пока швейцар запирал за ним дверь, он успел осмотреться.
Справа, в полумраке помещения едва виднелись несколько ступенек винтовой лестницы, верхняя часть которой растворялась в темноте. Он догадался, что это именно она так жалобно скрипела каждый раз, когда толстяк — швейцар спускался открывать входную дверь. Налево — контуры двери, ведущей уже видимо, в жилые помещения и кабинет хозяина, и за ней угадывался слабый намек на какой-то свет. Швейцар, тем временем, справился с дверными запорами, снова поднял в руке фонарь и, проходя мимо Чеховича, коротко бросил:
— Идите за мной!
Следом за стариком, Эдвард вошел в ту самую дверь, контуры которой просматривались напротив лестницы. За ней оказалась большая, полупустая комната, похожая на гостиную. Пройдя ее по диагонали, швейцар остановился перед еще одной дверью, на этот раз — закрытой, и повернувшись к Чеховичу, сказал:
— Хозяин ждет!
Затем, видимо посчитав свои служебные обязанности выполненными, побрел обратно, сгорбившись, неся в опущенной руке ненужный больше фонарь.
Чехович подошел к двери и, сделав глубокий вдох, словно собирался нырять, постучал.
— Войдите! — немедленно ответили ему.
Он открыл дверь и шагнул в комнату. За большим письменным столом, в резном кресле с очень высокой спинкой, похожем на трон, сидел человек лет шестидесяти, с большим, почти голым черепом, длинным, сильно сужающимся книзу лицом, длинным, крючковатым — почти как у самого Чеховича — носом и втянутыми, плотно обтягивающими скулы, щеками. Сильно контрастировали с этим обликом глаза человека — спокойные и добрые. На стене, справа и слева от хозяина, висели два ручных фонаря, но света давали мало — лишь блики от них на его лысине в сумраке кабинета, придавали его облику еще более торжественный вид. «Вот с кого иконы пророков писать!» — подумал Эдвард.
— Здравствуйте, — сказал он, скромно остановившись у двери. — Простите, магистр, что беспокою вас в такой поздний час, но дело важное, и оно касается не только меня, но и известной вам монахини, Камиллы Анежской… Да и вас тоже.
Киршнер встал из-за стола — он оказался очень высоким и очень худым — и медленно подошел к Чеховичу. Долго глядел на него, слегка прищурившись, и как показалось Эдварду, с жалостью — так глядят обычно на человека не при встрече, а при расставании, например, провожая на войну.
— Да, — сказал он наконец. — Камилла была права, вас не трудно узнать… Как вас зовут?
— Ой, простите, я не представился, — смутился Чехович. — Эдвард. Я… писатель.
— Вам ведь нужна рукопись, верно?
 
Мелькнула мысль о том, что в этом человеке есть какое-то несоответствие, что-то с чем-то не вяжется. Но думать об этом сейчас было некогда.
— Да, магистр, — сказал Чехович. Видите ли… — он стал лихорадочно подбирать слова, чтобы объяснить, зачем ему книга, злясь на себя за то, что не подумал об этом заранее.
Киршнер жестом ладони остановил его.
— Не нужно ничего объяснять. Камилла просила меня отдать вам книгу — этого достаточно.
— Но она еще у вас? — волнуясь спросил Чехович.
Киршнер удивленно поднял брови: — Конечно!
— Вы уверены?
Магистр молча подошел к полкам с книгами — Чехович только сейчас заметил их у стены, слева от стола. Словно дверцу шкафа, повернул одну из секций, просунул руку внутрь и, достав книгу, протянул Эдварду.
— Вот она, возьмите.
Он говорил медленно, немного растягивая слова, словно читал лекцию. Двигался также плавно и неторопливо — в нем чувствовались большая уверенность и достоинство. Хотя, от человека такой внешности и такого телосложения можно было ожидать скорее резких, быстрых движений, суетности и речи скороговоркой. Чехович понял, что это и есть то «несоответствие», о котором он подумал минуту назад.
Удивительно, но увидев книгу, он не успокоился, а разволновался еще больше. Он осторожно перелистнул несколько страниц, затем раскрыл рукопись на последней странице — несомненно, это был не тот «текст», который вывешен на сайте Стэнфорда и над расшифровкой которого безуспешно бились многие криптологи и ученые, включая и его самого.
Спасибо, господин Киршнер! — сказал он. — Я боялся, что ее уже нет.
— Но почему? — магистр снова вскинул брови. — Вы мне не доверяли?
Несколько секунд Чехович колебался — «стучать» или нет?
— Нет, что вы, — произнес, наконец, он. Просто я боялся, что ее у вас… украли.
— Кто?!
— Ваша прислуга.
— Штепан?! — Киршнер кивнул в сторону входной двери, имея в виду, очевидно, швейцара.
— Нет… Женщина.
— Марта… Но как? Зачем?
Эдвард вкратце рассказал хозяину историю про «уборщицу» и Гуса. Магистр помолчал, и вдруг спохватился:
— Что же мы стоим? Садитесь! Чехович посмотрел туда, куда указал хозяин кабинета, и с удивлением обнаружил в углу небольшой камин, перед которым стояли два кресла. Киршнер повозился немного, пока разжигал огонь. Наконец, затрещали поленья.
— Марта не способна украсть, — сказал магистр, когда они уселись перед камином. — Да и не смогла бы, даже если б захотела. Она не может зайти сюда в мое отсутствие.
— Но она же видела рукопись?
— Наверное, на столе или у меня в руках, когда убиралась в кабинете.
— Но Ян Гус теперь знает о книге…
— Гус — человек честный, хотя и… Киршнер пытался подобрать подходящее слово.
— Фанатик? — подсказал Чехович.
— Именно. Он, конечно, представляет опасность, потому что умеет добиваться своего. А проповедует он против нас, немцев уже давно. Если он теперь знает про книгу… Магистр замолчал, подумав о чем-то — и закончил, как показалось Чеховичу, весело:
— Но ведь книги больше нет!
Они помолчали, глядя на огонь. Затем Киршнер, кивнув на рукопись, которую Эдвард все еще держал в руках, спросил:
— Хотите расшифровать?
— Да.
Киршнер посмотрел ему в глаза:
— И узнать будущее?.. Зачем?
«Хороший вопрос!» — подумал Чехович. Вдруг мелькнула мысль: «Интересно, когда я вернусь, рукопись «постареет»?
Он тоже посмотрел на магистра и, подняв в руке книгу, сказал:
— А зачем ваша ученица это писала?
— Хороший вопрос! — задумчиво произнес Киршнер. Подумал — и сказал, словно отвечая не собеседнику, а самому себе:
— Человек, которому есть что сказать, непременно должен сказать это. И скажет. Даже под угрозой страшной кары. Особенно, если у этого человека есть дар Божий. Слово все равно, вырвется наружу. Слово сильнее!
Снова помолчали. Наконец, Эдвард встал.