Гимназистка. Под тенью белой лисы (СИ)

— Даже не знаю, Филипп Георгиевич. Но если человек что-то делает небрежно, то это может привести к печальным последствиям. А мне показалось, вы упрекали господина Воронова именно в небрежности.
Я старательно вильнула, но Тимофеев слишком уж недоверчиво на меня посмотрел и ответил:
— Не в небрежности, а в подтасовке фактов, к выворачиванию их к нужному результату. Да и не проводил он никаких опытов с артефактами, в которых заключена частица Зверя, Он занимался только описанием.
Этот взгляд Тимофеева мне совершенно не понравился, он смотрел так, словно сканировал, и я прямо нутром чувствовала, что заведующий лабораторией изучает мою ауру. Ауру, в которой, если верить забракованной книге, инфернальная лиса успела нагадить. А вдруг на самом деле Тимофееву близки выводы Воронова о превентивном уничтожении носителей лишнего зверя, и только научные разногласия мешают с ними согласиться?
— Вы так странно на меня глядите, — не выдержала я.
— А? — очнулся Тимофеев. — Извините, Елизавета Дмитриевна, вы так старательно переводили разговор на работу Воронова, что я невольно заподозрил, что вам пришлось столкнуться с таким артефактом и в результате пострадать.
— В самом деле? — несколько нервно ответила я.
— Поэтому я посчитал необходимым изучить вашу ауру, — пояснил слишком спокойный после такого изучения Тимофеев.
А больше он ничего не пояснил, поэтому пришлось его подтолкнуть:
— И что же вы там увидели?
— Да ничего особенного. Вы совершенно здоровы, и Зверь ваш тоже совершенно здоров. Он ещё растёт, хотя уже видно, что сильный. Недаром у вас проблемы с княгиней Рысьиной.
— И это всё? — удивилась я.
— А что я ещё должен был увидеть? — в свою очередь удивился Тимофеев. — Хорошая чистая аура. Разве что… Вам явно покровительствует кто-то из богов, так?
— Наверное, — повела я плечами, не зная, считать ли отношение Велеса покровительством. Конечно, он для меня очень много сделал, но именно сейчас, когда мне так необходима его помощь, отказывается со мной разговаривать. А ведь от моей удачи или неудачи зависит очень многое.
Но Велес Велесов, а сейчас меня куда больше обеспокоило то, что Тимофеев ничего не увидел, хотя изучал он настолько внимательно, что я не могла не заметить. Этому могло быть несколько причин. Во-первых, Тимофеев всё прекрасно разглядел, но говорить ничего не стал из соображений, мне непонятных, но непременно для меня опасных. Во-вторых, мою ауру мог закрыть Велес — не зря же заведующий лабораторией отметил божественное покровительство. В-третьих, лиса могла к этому времени исчезнуть. Наверное, не такой уж плохой вариант, но при одной мысли об этом появилось глухое беспокойство и желание проверить перед зеркалом, там ли она.
— Я всё понимаю, Елизавета Дмитриевна, — снисходительно улыбнулся Тимофеев. — Покровительство бога — не то, чем делятся с представителями посторонних кланов. Но видят боги на месте Фаины Алексеевны я бы постарался найти с вами общий язык, потому что именно это нужно Рысьиным.
Возможно, он успел бы сказать ещё что-то не менее интересное, но наш разговор прервался появлением ещё одного действующего лица. Вошедшая была ненамного меня старше. Вошедшая? Нет, влетевшая. На лице девушки был написан самый настоящий ужас.
— Папа, — выпалила она с порога, тут же бросившись отцу на шею. — Я так испугалась. Мне только что рассказали, что у вас случилось.
— Боги мои, Анечка, да что такого случилось? — необычайно участливо заворковал Тимофеев. — Этот болван Соколов решил глупо пошутить, а далее уже просто раздули. Вот хоть Елизавету Дмитриевну спроси. Она как раз тут была.
Девушка порывисто ко мне повернулась. Пальто её было не застёгнуто, и под ним виднелось не только строгая юбка, но и белый халат. Дочь заведующего лабораторией целительских артефактов явно решила пойти по стопам отца если не в артефактном направлении, то в целительском точно. Внешне она была куда приятнее первой представительницы клана Соболевых, да и во взгляде не было презрительного высокомерия, отличавшего Софию Данииловну. Хотя возможно, всё дело в том, что первая была невестой цесаревича?
 
— Это действительно была некрасивая шутка Соколова, Анна Филипповна, — подтвердила я.
Пусть сама я в этом сомневалась, но подвести Тимофеева не могла: очень уж умоляюще он на меня глянул.
— Мне рассказали совсем другое, — чуть успокоившись, возразила Анна. — А именно, что Соколов пришёл сюда с бомбой, желая убить Михаила Александровича и только ваша самоотверженность, Елизавета Дмитриевна, помешала ему это сделать.
Я отметила, что она упомянула лишь цесаревича, хотя тот приходил с невестой, которая явно находилась в родстве с Тимофеевыми. Тем не менее приязни к ней не испытывали ни отец, ни дочь.
— Не было там никакой бомбы. Свёрток с книгами, — чуть поморщилась я, вспоминая, как глупо выглядела на полу рядом с неудачливым бомбистом.
— С Соколова сталось бы и настоящую бомбу пронести, — нахмурилась Анна. — Он такой… странный.
Пожалуй, странный — не самое удачное определение аспиранта. Я бы сказала, что его странности граничат с душевной болезнью и уж точно не должны оставаться незамеченными либо целителями, либо стражами правопорядка.
— Помилуй, душенька, кто бы его допустил с настоящей бомбой? — успокаивающе сказал Тимофеев. — Охрана цесаревича не зря жалованье получает. Ничего Михаилу Александровичу не грозило.
— Я бы не была в этом столь уверена. В прошлый раз, папа, ты меня тоже успокаивал, а потом выяснилось, что покушение было самым настоящим. И если бы не один из охранников, закончилось бы это печально для Львовых.
Я опять пожалела, что не успела расспросить Николая, что же такого случилось. Но я уверена в одном: если что-то печально закончится для Львовых, это для меня не столь страшно, как если это что-то печально закончится для Хомяковых.
— Львовы не столь малочисленны, чтобы гибель цесаревича стала критичной, — возразил Тимофеев.
— Ты прекрасно понимаешь, о чём я, — вспыхнула его дочь.
Всё страньше и страньше, как говорила незабвенная Алиса. Я переводила взгляд с отца на дочь, пытаясь понять… нет, не что они говорят, а о чём они умалчивают.
— Ты ушла с занятий? — резко сменил тему Тимофеев.
— Нет, у нас как раз закончилась лекция, когда я услышала про тот ужас, что у вас случился.
Голос её дрогнул, и я испугалась, что успокоившаяся уже Анна сейчас расплачется.
— Это вы про Софию Данииловну? — «наивно» уточнила я. — Мне тоже она показалась слишком плохо воспитанной для того места, на которое претендует. «Ужас» — слово, которое её прекрасно характеризует.
Глаза Анны сразу зажглись симпатией. Её же отец успешно справился с улыбкой, заменив строгим взглядом и выразительным покашливанием.
— Елизавета Дмитриевна, не нам с вами осуждать выбор цесаревича.
— А он был? — уточнила я. — Или за него выбрали?
— Елизавета Дмитриевна! — воскликнул Тимофеев. — Мне казалось, что вы меня не способны шокировать больше, чем сегодня в коридоре. Но я ошибался.
— А что было в коридоре? — заинтересовалась Анна.
— Ничего интересного, поверь, душа моя, — мрачно посмотрел на меня Тимофеев.
По-видимому, повтор слова «задница» его нервная душа не выдержала бы, поэтому пришлось принять вид записной скромницы и опустить глаза долу, показывая, как мне стыдно за столь вопиющее нарушение правил приличия.
Анна подошла к моему столу, наверняка собираясь расспросить непосредственную участницу утренних событий, и этого душа Тимофеева тоже не выдержала.
— Елизавета Дмитриевна, уже обеденное время, — с сильным нажимом сказал он, выразительно щёлкнув крышкой карманных часов. — Пропускать приёмы пищи вредно для здоровья, так что вы можете идти. Но не задерживайтесь, вы мне будете нужны после обеда.
 
— Хорошо, Филипп Георгиевич, постараюсь не задерживаться.
Я захлопнула книгу, и Анна сразу обратила внимание на название.
— У Седых дельные книги, Елизавета Дмитриевна, — одобрила она. — Пишет легко и понятно.