Водители фрегатов. О великих мореплавателях XVIII — начала XIX века
Но в десять часов вечера лот перестал доставать до дна, и все вздохнули свободнее. Кук отдал распоряжение идти в открытое море и спустился к себе в каюту.
Через полчаса матрос, все еще продолжавший измерять лотом дно, вскрикнул от ужаса.
— Сто семь футов! [13] — объявил он.
И раньше чем ему удалось снова закинуть лот, раздался пронзительный скрип, потом треск ломающегося дерева, и «Усердие» остановилось. Паруса в последнем усилии надулись гигантскими пузырями и склонили судно набок. Правый борт почти касался воды.
Через полминуты Кук уже стоял на покатой палубе.
— Все паруса долой! — приказал он.
Паруса убрали, но судно не выпрямилось. Оно застряло в расщелине подводного рифа. Камни впились в его деревянные бока, и нелегко было вырваться из этой клешни.
К Куку подошел доктор Монкгауз.
— Подождите прилива, сэр, — сказал он. — Прилив поднимет и освободит нас.
— Сейчас самая высшая точка прилива! — крикнул Кук. — Дальше может быть только отлив.
Монкгауз понял, что попал впросак. Но Кук сразу забыл про опрометчивого доктора. «Надо облегчить корабль во что бы то ни стало», — думал он.
И приказал:
— Пушки за борт!
Девять пушек кинули в море. Брызги взлетели до верхушек мачт. Но «Усердие» даже не шелохнулось.
— Выливайте пресную воду! — крикнул капитан.
Бочки были вытащены на палубу, и с таким трудом добытая питьевая вода полилась в море. Но уже начался отлив, и исчезла всякая надежда освободиться до дневного прилива.
Весь ужас своего положения мореплаватели поняли только утром, когда рассвело. С каждой набегающей волной корабль терся о камни и медленно разрушался. Кругом плавали обломки киля [14] и обшивки. Стоило ветру чуть-чуть окрепнуть, и через двадцать минут от «Усердия» остались бы одни щепки.
Кук послал в трюм плотника. Он опасался, нет ли в днище сквозной пробоины. Плотник вернулся с побледневшим лицом и сказал:
— Сэр, там вода!
«Началось!» — подумали моряки, но никто не произнес ни слова.
Кук сам спустился в трюм. Ящики и пустые бочонки плавали в черной воде, медленно, почти незримо, поднимаясь.
— К помпам! [15] — крикнул Кук и ушел в свою каюту.
Заскрипели две помпы, выливая в море мутные струи. Матросы разделились на три команды, которые качали воду поочередно.
Пришел долгожданный дневной прилив, но не принес освобождения. Он оказался слабее ночного и только слегка приподнял корму судна.
В шесть часов уровень воды в трюме снова начал подниматься, и пришлось поставить третью помпу. Четвертая помпа, запасная, оказалась испорченной. Кук приказал выбросить ее за борт.
Моряки были измучены. Команды, работавшие у помп, принуждены были меняться каждые семь минут. Офицеры становились на место падавших от утомления матросов и работали наравне со всеми. Никто не роптал. Каждый чувствовал, что от этого мучительного труда зависит его собственное спасение.
Когда стемнело, к Куку подошел Бэнкс.
— Вы надеетесь сняться со скалы? — спросил он.
— Надеюсь, — ответил Кук. — Ночью прилив будет очень высок.
— Австралийский берег находится в восьми милях от нас, — сказал Бэнкс. — Сможет ли «Усердие» добраться до него с такой огромной пробоиной в днище? Сейчас скала затыкает дыру, как пробка, но когда мы освободимся…
Кук молчал.
— В шлюпках поместится не больше половины команды, — продолжал Бэнкс. — Остальные обречены на гибель. Что мы будем делать?
— Что мы будем делать? — переспросил Кук. — Вы да я? Мы останемся на корабле.
Но Кук знал, что это не выход из положения. Матросам тоже не поместиться в шлюпках.
А что ожидает тех, кому удастся добраться до австралийского берега? Одинокая жизнь вдали от родины и близких. Впрочем, будь что будет. А пока надо работать.
Кук подошел к помпе, расстегнул ворот рубашки и стал вместе с изнемогавшими матросами выкачивать воду. Теперь команды менялись уже каждые пять минут. И когда приходила смена, кончившие работать падали от усталости и лежали не двигаясь, пока снова не наступала их очередь.
Начался прилив. Уровень воды достиг уже высшей точки дневного прилива и все еще продолжал подниматься. Все шлюпки были спущены на воду и привязаны канатами к корме корабля, чтобы попытаться стянуть его со скалы.
Вода подымалась все медленнее и медленнее. Корабль зашевелился и стал оживать.
Ура! Палуба выровнялась, «Усердие» плавно закачалось на волнах.
Все весла шлюпок с плеском опустились в воду. Канаты натянулись, и корабль, пятясь задом, слез со скалы. Теперь под ним глубина. Они свободны!
Мигом были поставлены все паруса. Но ветра почти не было, и гигантские полотнища повисли, как мешки, чуть-чуть колыхаясь. Корабль медленно пошел к берегу.
Первые десять минут моряки были в восторге. Они радостно обнимали друг друга. Даже помпы застучали веселее. Но вскоре стали замечать, что корабль как-то странно осел, что с палубы поверхность моря уже не кажется такой далекой, как раньше, и, заглянув в трюм, поняли безвыходность своего положения.
— Сэр, — сказал доктор Монкгауз, подходя к Куку, — через четверть часа вода начнет заливать каюты.
— Я это знаю, — ответил Кук.
— Сэр, — продолжал Монкгауз, — я придумал, как заткнуть пробоину.
Доктор рассказал свой план Куку, и через минуту на палубе разостлали огромный старый парус. Доктор вымазал его липким навозом. Навоза набрали несколько ведер в хлеву, где жили купленные на Таити свиньи. Поверх навоза густо набросали паклю и, когда она присохла, сбросили распластанный парус за борт. Парус мигом был подтянут под корабль. Пробоина присосала его к себе, и течь была остановлена. Помпы продолжали работать, и палуба начала медленно подниматься.
На рассвете «Усердие» бросило якорь в устье большой реки.
Пожар
Но несчастья путешественников еще не кончились. Корабль оказался в гораздо худшем состоянии, чем предполагали. Заделать пробоину было мало: все днище до того стерлось, что местами было не толще сапожной подошвы.
В довершение всего на корабле началась цинга. Цинга — это болезнь, которая происходит от недостатка свежей пищи. Со дня отплытия из Новой Зеландии моряки не ели ничего, кроме морских сухарей и солонины. Мучительная ночь, проведенная на подводной скале, окончательно подорвала их силы. Особенно мучился Тупия. Он, с детства привыкший к фруктам, не мог больше видеть соленого мяса и сухого хлеба и еле волочил ноги.
Кук тотчас послал экспедицию за плодами, овощами и дичью. Но, увы, эта часть Австралии оказалась совсем бесплодной. Пески, сухая трава да увядший от зноя и безводья лес. Экспедиция вернулась, не найдя ничего, кроме гигантского морского слизняка.
Многочисленные следы босых человеческих ног на песке показывали, что земля эта обитаема. И действительно, вскоре возле раскинутых на берегу палаток показалось несколько австралийцев, точно таких же, как те, которых наши путешественники видели раньше. К англичанам они отнеслись без всякого любопытства. Кук им дарил бусы, топоры и ткани, но они тотчас же швыряли все эти подарки на землю, не видя в них никакой ценности. Ценным они считали только то, что можно есть. Еду они ставили выше всего на свете.
Из-за еды у них произошла ссора с белыми, которая едва не стоила жизни Куку и его товарищам.
Вот как это случилось.
Однажды нескольким матросам посчастливилось убить двух огромных черепах. Кук очень обрадовался. Он думал, что свежее мясо поможет цинготным больным, и приказал зажарить черепах на обед. Вдруг австралийцы, ни слова не говоря, схватили одну черепаху и потащили ее в лес. Но черепаха тотчас же была у них отнята. Австралийцы были очень удивлены и объяснили, что им хочется есть. Кук приказал накормить их сухарями, которых на судне было вдоволь. Австралийцы досыта наелись сухарей. Сытые и сонные, они встали, снова взвалили себе на спину черепаху и медленно побрели к лесу.