Водители фрегатов. О великих мореплавателях XVIII — начала XIX века

— Что же я могу предложить вам, Робертс? — сказал он наконец. — Я дал бы вам денег, но, боюсь, на Нуку-Хиве они вам не пригодятся. Просите у меня сами чего хотите.
— Сначала я хотел попросить пороха и пуль, сэр, потому что у меня есть ружье и нет зарядов, — ответил Робертс. — Но потом я подумал, что мне никогда не придется стрелять из ружья: зверей, чтобы охотиться, здесь нет, островитяне относятся ко мне отлично, а Кабри — трус и никогда не посмеет открыто напасть на меня. Нет, капитан, благодарю вас. Я ходил с вами по острову потому, что это было для меня развлечением. Никакой награды мне не нужно.
И все же Крузенштерну удалось, хотя и невольно, оказать Робертсу услугу.
17 мая 1804 года на рассвете «Надежда» и «Нева» подняли якоря. Ветер дул порывистый, постоянно менявший направление, и выйти из узкого, загроможденного коралловыми рифами горла бухты Анны-Марии оказалось очень трудно. Только к вечеру оба корабля были в открытом море. Едва стемнело, к Крузенштерну подошел лейтенант Ромберг и доложил, что в старых парусах, сложенных на палубе, матросы нашли человека, который забрался туда, вероятно, еще накануне вечером.
— Кого? Нуку-хивского островитянина? — спросил Крузенштерн.
— Нет, капитан, — ответил Ромберг, — белого.
Крузенштерн был удивлен таким открытием и приказал немедленно привести этого человека к себе. Но он удивился еще больше, когда человек этот оказался французом Кабри.
Кабри повалился Крузенштерну в ноги.
— Простите, капитан, простите! — закричал он. — Меня оклеветал враг! Я всегда был искренним вашим другом!
— Зачем вы без разрешения забрались на мой корабль? — строго спросил Крузенштерн.
— Я знал, что вы откажетесь взять меня. Я был оклеветан и не имел возможности оправдаться, — продолжал Кабри. — А на Нуку-Хиве оставаться я больше не мог, потому что мой враг собирался погубить меня, едва вы покинете остров.
— Как же он собирался вас погубить?
— Он хотел застрелить меня из ружья.
Крузенштерн усмехнулся, вспомнив, что у Робертса нет ни крупинки пороха.
— Смилуйтесь, капитан, не бросайте меня в воду! — умолял Кабри. — Я не хочу даром есть хлеб, я буду работать вместе с матросами. Вы, кажется, плывете сейчас на Гавайские острова. Высадите меня там. Я согласен жить где угодно, лишь бы мой враг был далеко.
Крузенштерн вынужден был оставить француза на корабле. Впрочем, он был даже рад этому: он отблагодарил Робертса.
  
Гавайские острова
 
Оба корабля плыли теперь к Гавайским островам. Там им предстояло разлучиться надолго: Крузенштерн решил отправить «Неву» к Аляске, а сам на «Надежде» держать путь к Камчатке.
Такое разведение кораблей должно было намного ускорить решение многочисленных задач, стоявших перед экспедицией. В то время, когда «Надежда» будет находиться в Японии, «Нева» посетит русские владения в Америке.
25 мая вторично пересекли экватор и опять вошли в Северное полушарие. Дул ровный попутный ветер, он смягчал тропическую жару. Погода стояла теплая, мягкая и приятная. Стаи летучих рыбок взлетали в воздух вокруг кораблей. Моряки, отдохнувшие на Нуку-Хиве, работали усердно и охотно.
В свободное время офицеры «Надежды» развлекались рассказами француза Кабри. Крузенштерн заставил его вымыться, постричься, побриться, одеться в матросский костюм. Но, когда он начинал говорить, все удивлялись диким суевериям этого европейца.
Кабри твердо верил в колдовство и разные заговоры. На груди у него висел волшебный талисман, который он надел перед отъездом с острова для того, чтобы Крузенштерн не бросил его в море. Талисман состоял из кожаного мешочка, в котором лежали два свиных зуба. А чтобы талисман действовал вернее, он положил в мешочек еще маленький медный крестик. И был глубоко убежден, что только благодаря этому талисману Крузенштерн оставил его на корабле.
Моряки особенно охотно слушали рассказы Кабри о том, как он разными волшебными способами старался извести своего врага — Робертса.
— Эй, Кабри! Расскажи нам, как ты нагонял на Робертса болезнь, — просили они его.
 
— Да, я решил нагнать на Робертса болезнь, — начинал Кабри. — Для этого мне нужна была его слюна. Я пошел к Робертсу и притворился, что хочу помириться с ним. Он пожал мне руку. Тогда я угостил его гнилым бананом. Банан был горький, и Робертс начал плеваться. Один его плевок попал на траву. Я сейчас же сорвал листик с плевком и отнес к себе в хижину. А там у меня уже был припасен волшебный порошок, который я достал у жреца, живущего в морае. Я смешал слюну Робертса со щепоткой порошка, зашил смесь в мешочек, сплетенный из древесной коры, и зарыл потом этот мешочек в землю. Человек, слюна которого зарыта вместе с волшебным порошком в землю, начинает болеть и в конце концов после долгих мучений умирает.
— Ну что же, Робертс заболел?
— Нет! — печально восклицал Кабри. — Но я знаю, почему он не заболел. Он сам волшебник, и на него никакое волшебство не действует.
Во время этого плавания между Нуку-Хивой и Гавайями произошла неприятная история с Федором Толстым. Крузенштерн давно уже неодобрительно относился к дерзким проделкам молодого графа, но тут Толстой выкинул шутку, которая окончательно вывела капитана из терпения.
Толстой вез из Бразилии обезьяну. Обезьяна смешила весь экипаж своей любовью к подражанию. Она бродила за Толстым по пятам и делала все, что делал он, — тасовала карты, разливала вино по бокалам, сосала трубку. Этим граф воспользовался для злой шутки.
Однажды утром вместе с обезьяной он вошел в капитанскую каюту. В каюте никого не было. Толстой взял лежавший на столе лист чистой бумаги, полил его чернилами и ушел, оставив свою обезьяну в капитанской каюте.
Через полчаса Крузенштерн, зайдя к себе в каюту, увидел там обезьяну, которая сидела на столе и аккуратно поливала чернилами его судовой журнал, лист за листом. Все драгоценные записи капитана о путешествии были испорчены. Их нужно было писать заново.
Крузенштерн сразу догадался, чьи это проделки. Он вызвал к себе Толстого и объявил ему, что на Камчатке высадит его на берег.
7 июня с корабля увидели землю. Это был самый южный и самый большой из Гавайских островов. Прежде всего заметили огромную гору Мауна-Лоа, возвышающуюся посреди острова. Вершина ее была скрыта в облаках.
В конце дня, перед сумерками, моряки увидели лодку, плывшую к «Надежде». Все выбежали на палубу встречать гостей.
В лодке сидели двое — мужчина и женщина. По виду они совсем не отличались от жителей острова Нуку-Хива, но одеты были лучше: кроме юбочек на них были еще рубашки из желтой бумажной материи. Они привезли с собой для обмена несколько дюжин кокосовых орехов, гроздь бананов и довольно тощего поросенка.
Впустив гостей на палубу, Крузенштерн вызвал Кабри, надеясь, что французу, знавшему язык жителей Нуку-Хивы, удастся говорить с гавайцами. Кабри заговорил очень бойко, но гавайцы ничего не поняли. Оказалось, что хотя жители Нуку-Хивы и жители Гавайев — полинезийцы, но говорят они на разных наречиях. Гавайец, с недоумением выслушав Кабри, вдруг заговорил на ломаном английском языке.
— Кто вас научил говорить по-английски? — спросил Крузенштерн, совсем сбитый с толку.
— У нас в деревне есть английская церковь и белый жрец, — ответил гавайец. — Он велит нам ходить в церковь, учит говорить по-английски. А кто не ходит в церковь, у тех он отбирает землю.
Крузенштерн понял, что речь идет об английском миссионере.  [64]
Минуло уже двадцать шесть лет с тех пор, как Кук открыл Гавайские острова, и восемнадцать лет с тех пор, как их посетил Лаперуз. За это время в жизни гавайцев произошли большие изменения.
Приступили к обмену. Крузенштерн приказал принести два топора и маленькое зеркальце. Гавайец презрительно сморщился и сказал, что этого мало. За такую цену он даст два-три кокосовых ореха, не больше. Крузенштерн прибавил еще топор и еще зеркальце, но гавайец и на это не согласился.