Ничего святого.<br/>Смерть на брудершафт.

Всё равно бы ни черта не вышло, оборвал свои мечтания майор. В данном случае женщину использовать не получится — ни в качестве активной помощницы, ни в качестве «куклы». Военный корабль — особая среда, куда прекрасному полу доступа нет.
И всё же мозг постоянно возвращался к этой теме.
На восьмой день размышлений, поисков и страданий Зепп наконец нащупал кое-что перспективное.
А всё потому, что не удовлетворился одними досье. Бумага — она и есть бумага. Какую-нибудь мелкую и вроде бы несущественную детальку может упустить. Даже если эта деталька, можно сказать, сама бросается в глаза.
  
Присматривается
 
Днем в укромном, тенистом уголке Исторического бульвара, куда редко забредают гуляющие, сидела на скамейке молодая особа в широкополой соломенной шляпе, читала книгу, повернув голову так, что с аллеи виднелся лишь милый и чистый профиль.
Отнюдь не напротив, а на отдалении штудировал иллюстрированную газету какой-то бездельник: клетчатые ноги, покачивающийся ботинок с гамашей.
Внимания читатели друг на друга не обращали — дистанция была приличная, шагов в двадцать.
И случился тут небольшой, абсолютно случайный казус.
Шла по бульвару компания из трех моряков: два мичмана и лейтенант. Должно быть, молодые люди только что отобедали — славно, не без винопития. Настроение у них было приподнятое, походка бодрая.
Заметили моряки одинокую барышню — зашептались. Человеку с газетой, однако, их переговоры были хорошо слышны, поскольку совет происходил поблизости от его скамейки.
— Кто идет на абордаж? — спросил пухлый мичман.
Худой мичман ответил:
— По-честному.
Кинули жребий на пальцах. Выиграл лейтенант.
Двое остальных сделали вид, что рассматривают клумбу, победитель же танцующим шагом направился к незнакомке. Приятели поглядывали ему вслед, предвкушающе улыбаясь.
Заметила маневр лейтенанта и девушка. Головы она не повернула, но по застывшей позе было ясно, что читательница насторожилась.
Офицер, грациозно наклонившись, сорвал хризантему, остановился у скамьи.
— Знаю, всё знаю, — сказал он покаянно. — Знакомиться на улице пошло. Но кто знает, сколько жить осталось. Через неделю ухожу в поход… Вернусь ли? Бог весть…
Девушка уже не читала, скосила на молодого человека глаза. Тот подпустил в голос проникновенности:
— Хоть удостойте взглядом. Будет что вспомнить в смертный час.
На секунду она закрыла глаза. Прикусила губу.
Громко, с вызовом сказала:
— Что ж, вспоминайте!
И повернулась.
Огромное родимое пятно, занимавшее половину лица, было видно издалека. Лейтенант сделал шаг назад. Потом еще один.
Его приятели, в первый миг опешившие, зашлись восторженным хохотом.
— Боба-то наш… Дон Жуан… Ой, не могу… — покатывался худой мичман.
Пухлый мичман вторил ему:
— Иван-царевич и ца…ца…царевна-лягушка…
На глазах у барышни выступили слезы. Она беспомощно оглянулась, словно искала, не найдется ли где-нибудь защитник.
Но господин в клетчатых брюках из-за своей газеты не высунулся, а больше на аллее никого не было.
Девушка вскочила, готовая бежать прочь, однако тут со стороны трамвайной линии в сквер быстро вошел юноша, тоже в морском сюртуке.
— Мика, Мика! — кинулась к нему плачущая девушка.
— Прости, Маша, вахтенный задержал… — начал оправдываться припозднившийся кавалер, но заметил ее слезы, услышал смех весельчаков и сразу догадался, что здесь произошло.
— Господа, это мерзко! — закричал он, ускорив шаг. — Немедленно извинитесь!
У сконфуженного неудачным «абордажем» лейтенанта появился отличный способ восстановить свое реноме.
— Что за тон? — грозно рыкнул он. — Вы кто такой? Извольте представиться старшему по званию!
— Мичман Вознесенский, с «Императрицы Марии», — назвался рыцарь и тихо, чтобы барышня не слышала, прибавил. — Это дочь нашего командира. Настоятельно советую извиниться…
Лейтенант выругался, тоже вполголоса.
Оправил китель. Четким шагом подошел к всхлипывающей девушке, сдернул фуражку.
— Мадемуазель, ради бога простите меня и моих товарищей за глупость и хамство. Нет слов, как стыдно…
 
Склонили головы и двое остальных.
Капитанская дочь грустно ответила:
— Ничего, господа. Я привыкла…
Посмотрела на единственного свидетеля неприятной сцены, однако тот уже куда-то делся. На скамье белела брошенная газета.
  
Психологический этюд
 
Следующим утром, проводив отца до пристани (семейная традиция, никуда не денешься), Маша Козельцова шла домой в обход центральных улиц, чтоб не наталкиваться на испуганные или, того хуже, жалеющие взгляды. Пересекла Большую Морскую, нырнула в узкий проход, который вел через дворы на Одесскую, а там рукой уже подать до дома.
В узкой щели между домами, спиной к Маше, стоял кто-то в военном френче без погон, неторопливо и обстоятельно прикуривал папиросу. Обойти его, широкоплечего, было затруднительно.
Секунду-другую обождав, Маша нетерпеливо сказала:
— Сударь, позвольте пройти.
— М-м-м? — промычал курильщик, не повернувшись. Донеслось сосредоточенное попыхивание. Табак, видимо, отсырел.
— Разрешите пройти, — повторила она, уже с раздражением.
— Да-да, извините.
Невежа подвинулся, встав к стене лицом.
— Вас не учили, что поворачиваться к даме спиной неучтиво? — окончательно рассердилась Маша. Она всегда бывала не в духе, когда приходилось в ясный день ходить по городу.
Незнакомец глухо произнес:
— Хорошо, я обернусь…
И обернулся. На груди у него белел эмалью георгиевский крест и еще висел какой-то овальный значок с короной, но потрясенная Маша не вглядывалась. Лицо невежи слева было обезображено чудовищным ожогом: кожа воспаленно-розового оттенка вся сморщилась — жутко смотреть.
Глядя вниз, мужчина хмуро сказал:
— Извините, вы сами настояли…
— Это вы меня извините! — прошептала она, мучительно краснея. Уж ей ли было не знать, что он, бедняжка, сейчас испытывает!
По-прежнему не поднимая взора, георгиевский кавалер вздохнул:
— Не могу видеть, как от меня шарахаются женщины, особенно молодые. Не привык еще…
— Я вас понимаю, как никто другой. Вот, смотрите.
Поддавшись внезапному порыву, она приподняла вуаль.
Он наконец взглянул на нее. Но реакции, к которой Маша привыкла и которой ждала, не было. Незнакомец не отвел взгляда от пятна, а довольно равнодушно его рассмотрел. Пожал плечами.
— Где вам понять урода. Вы красивая. Подумаешь, родимое пятно. Даже мило. Похоже на медвежонка.
— На медвежонка? — пролепетала Маша и схватилась за щеку.
— Ну да. Вы позволите?
Деликатно, самым кончиком пальца, обожженный дотронулся до ее лица.
— Вот голова, вот лапки… — И, испугавшись собственной дерзости, спрятал руку за спину. — Простите меня… Я что-то совсем одичал… Честь имею…
Неловко поклонился, хотел уйти, но Маша, слава Богу, опомнилась, не отпустила.
— Погодите! Вы кто?
Голос у нее прерывался. Из-за сердцебиения.
Повернувшись, удивительный человек словно ненароком прикрыл ожог рукою с папиросой.
— Родион Романович Мышкин. Смешная фамилия. Имя отчество тоже. — Улыбнулся половиной лица. — Папаша, знаете, увлекался Достоевским…
Кружок у него на груди оказался знаком Технологического института.
— Вы инженер? — спросила Маша. Вуаль она все-таки опустила.
— Да, служу на судоремонтном. Недавно. Я всего месяц как выписался из госпиталя. Комиссован из армии. Это, — приложил он кулак к лицу, — я в «остине» горел…
Она не поняла:
— В чем?
— Ну, в «остине», в бронеавтомобиле. Знаете — такая железная коробка на гусеницах.
Про флот и корабли Маша знала почти всё, даже про последние новинки техники, но делами сухопутными интересовалась мало.
— На каких-таких гусеницах? — поразилась она. Спохватилась, что забыла представиться. — Ой, простите. Я Козельцова, Мария Ивановна.