Ничего святого.<br/>Смерть на брудершафт.
Поднимаясь, Романов увидел новенького. Тот последовал за всеми, но теперь не знал, что ему делать, и в панике смотрел на убитого.
— Не трясись, Печкин. Лучше помоги Лапченке мамзель обшарить. Тебе это будет интересно.
Воюя с душевной слабостью, поручик нарочно сказал это как можно грубее.
Проклятый день! Два лучших сотрудника! Но поминать их будем после. Сейчас нужно озаботиться, чтобы гибель Сливы и Колбасникова была не напрасной.
— Нашли? — спросил он у Лапченко.
— Никак нет, ваше благородие. В сумочке одни бабьи глупости. Сейчас тело догляжу. Подвинься, Печкин.
— Коляску осмотреть! — крикнул Алексей наверх, «борзым». — Что искать, знаете!
Женщина очнулась, зашипела на агентов, которые бесцеремонно ощупывали ее сверху донизу:
— Уберите лапы, хамы! Обыскивать женщину должна женщина!
Не обращая на нее внимания, Лапченко покачал головой: кода не было.
Через полминуты от перевернутой коляски доложил Грайворона:
— Нету!
Ладно, переходим к пальпированию.
Пуча глаза в имитации бешенства (сильно прикидываться не пришлось), Романов замахнулся на шпионку рукояткой револьвера:
— Где коды? Отвечай, мразь!
Та не сжалась, не отпрянула, а напротив, распрямила плечи и выставила вперед подбородок.
— Не смейте мне тыкать! Я не проститутка, я германская разведчица!
С характером дамочка.
— Гадюка! — всхлипнул Алексей. — Я тебя за Мишу Колбасникова…
Снова замахнулся, но не ударил — вроде как рука задрожала.
«Гулящая», видя такую чувствительность, осмелела еще больше:
— Вы офицер. Вы не ударите даму.
И тут, когда она слегка расслабилась, Романов ей вмазал — прямо по упрямому подбородку, ручкой «кольта», наотмашь. Женщина завизжала, забилась, выплевывая зубы и сгустки крови.
Пронзительно вскрикнул и отшатнулся Печкин.
— Ошибка номер один, — сказал поручик с ледяным спокойствием, будто только что не истерил. Навел дуло на бородача, который, насупясь, наблюдал, как допрашивают напарницу. — Теперь тебя спрашиваю. Где коды? Не скажешь — бить не буду. Просто убью.
Ну, «кучер» был крепкий орешек, об такой зубы сломаешь. По кошачьей иерархии — тигрище первого разряда. Вероятно, непосредственный шеф размалеванной бабы.
— Так-таки убьете? — усмехнулся он. — Арестованного шпиона? От которого может быть ход к резиденту? Ой, не верю.
Что-то в этом роде Алексей и рассчитывал услышать. Приставил дуло бородачу ко лбу. Пару секунд подождал. Тот, молодец, не отодвинулся, не сморгнул. Даже подмигнул, нагло.
От выстрела сорок пятого калибра у шпиона снесло весь верх черепа. Стоявший сбоку Кузин вытер лицо, забрызганное мозгом и кровью, да только носом шмыгнул. Зато шпионка и новенький оба заорали, один пронзительней другого.
Некоторое время Романов стоял, глядя на мертвое тело, и прислушивался к себе. Не дрогнет ли внутри что-нибудь? Хоть бы что. Только секундомер работал: нужно было, чтобы баба из первого шока вышла, а в ступор впасть не успела, не то потом из нее черта с два что выжмешь.
Каких-нибудь полгода назад Алеша ни за что вот так, хладнокровно, в упор, не выстрелил бы в живого человека. Ведь его рожали, воспитывали, растили, и семья, возможно, есть, кто-то его, наверное, любит, кто-то ждет. Как это — взять и уничтожить целую вселенную? А запросто. Спустил курок, и одной вражеской вселенной стало меньше. Бородач знал, на что шел. Война — не забава.
Пора!
— Это была ошибка номер два. — Медленно повернувшись, Романов навел еще дымящееся дуло прямо в переносицу шпионке. — Где новая книжка? Ну, дура, смотри не сделай ошибки номер три.
Печкин, бедняга, зажмурился. Не хочет видеть, как еще один череп разлетится на куски.
— Это не книга! — прошепелявила «проститутка», скосив глаза в черную дырку. — Книг больше не будет! Прислали коробочку с реактивами. Для проявки тайных сообщений.
Значит, немцы наконец отказались от системы книжной шифровки? Интересно.
— Пускай коробочка. Где она?
— Отто выбросил. Когда падали. Туда куда-то. Я найду!
И с готовностью поползла на четвереньках в темноту, опираясь о землю локтями скованных рук.
«Кошка дворовая», определил породу шпионки Алексей. Не третьего разряда, а второго или даже первого — бедного Колбасникова застрелила ловко. А в общем, мелюзга. Прочной нитки от нее не потянется. Наверняка кроме покойного Barbe Bleu [7] никого не знает. Впрочем, пощупаем.
— Посветите ей, ребята.
— Есть, нашла! Видите, я сказала правду!
В маленькой стальной коробке блестели, проложенные ватой, три пузырька: один побольше, с прозрачной жидкостью, и два маленьких, в одной что-то беловатое, в другой желтоватое.
— И как пользоваться этим набором юного химика? — спросил поручик.
— Я не знаю. Я должна была проверить человека, задав ему три контрольных вопроса. Если всё нормально — отвести к пролетке. Отто сам инструктировал агентов, тет-а-тет. Ну а если что-то не так…
Судорожный всхлип. Не договорила.
— В коляску ее, — велел Романов. — И этого с ней рядом. За компанию. А Сливу мы с Кузиным сами отнесем.
Только теперь Кузин позволил себе заплакать. Они со Сливой были не разлей вода.
Можно было подводить предварительные итоги.
Операция очень тяжелая, с невосполнимыми потерями. Но успешная. Раскрыта принципиально новая германская система тайнописи. Или почти раскрыта. Еще придется покумекать, как пользоваться этими бутылочками.
Лапченко сказал Печкину, который помогал тащить Бородача:
— Гляди, не сболтни по дурости. Этот застрелен при задержании, ясно?
Новичок кивнул, боязливо оглянулся на поручика.
Надо было поговорить с парнем. Для первого серьезного дела он вел себя неплохо. Не мешался под ногами, не отставал. А что оторопел — это нормально.
— Что, Печкин, жутко? — Алексей усмехнулся. — Привыкай. Ты первый день воюешь, а я третий год. Или мы их, или они нас, понял? Цирлихи-манирлихи закончились.
Не до сантиментов
В тысяче верст отсюда в этот миг говорили о том же…
В ту же самую минуту, но только в тысяче верст к западу от Петрограда и на другом языке были произнесены почти те же самые слова.
— Не до сантиментов. Победу нужно добыть как можно быстрее и любой ценой. Нация и рейх на пределе сил. Этот тезис вашей докладной записки, Теофельс, совершенно справедлив. Правы вы и в том, что Восточный фронт стал проблемой, которую решить одними военными средствами невозможно. Да, необходимы чрезвычайные меры…
Поскольку Монокль тут сделал паузу, Зепп счел возможным вставить:
— Благодарю, экселенц.
И покосился на молчаливого Уса, чтобы угадать дальнейшее. Старший из генералов не то чтоб не умел притворяться — просто считал ниже своего достоинства прикидываться перед малозначительными подчиненными. По насупленным седым бровям старика, по брюзгливо выпяченной нижней губе майор понял: отказано. Но зачем тогда вся эта помпа? Выдернуть занятого человека в Ставку, пред светлы очи сразу обоих начальников имперской разведки только для того, чтобы завернуть его проект? Можно было ответить бумажно. Или вообще не отвечать. Рисковал, перебирался через линию фронта — это бы ладно, дело привычное, но ведь еще пуговицы драил, в мундир влезал, побрякушки на грудь понавесил. И всё попусту. Сейчас, после паузы, наверняка последует «но».
— Но… То, что вы предлагаете…
Генерал Монокль развел руками, посмотрел на шефа, как бы не находя нужного слова.
Граф в терминологии не затруднился.
— Сумасшествие! — отрезал он. — Ваша идея безумна! Вы предлагаете нам последовать примеру японской разведки, которая в девятьсот пятом помогла развязать в России революцию и тем самым ускорила заключение мира. Мы, Теофельс, живем не в Японии, за морями-океанами. Россия — вот она, рядом. Пустить в колодец к соседям, с которыми рассорился, бациллу чумы может только последний идиот.