Три килограмма конфет (СИ)

— Мне просто всё равно. Любой, — ответ вырвался из меня даже раньше, чем я успела его обдумать. Выбрать одно из двух тоже не так-то легко, как может ему показаться. А если драма скучная? А если мультик глупый? А если я ошибусь, взяв на себя ответственность за выбор, то как не грызть себя за это ещё очень долго, обдумывая все причины, подтолкнувшие меня к неправильному пути?
Удивительно, как я вообще смогла выбрать между старой и привычной влюблённостью к Романову и новой, тогда ещё не окрепшей, к Иванову. Ведь принимать решения — вообще не моя сильная сторона.
Да и в целом, нет у меня никаких сильных сторон. Я вся слабая, безвольная и податливая, как размягчившийся на солнце пластилин.
— Значит, мультик, — заключил Максим, не отводя от меня взгляд, тут же хмыкнул и укоризненно покачал головой. — Судя по выражению твоего лица, ты расстроена, а значит, мультик ты смотреть на самом деле не хочешь. Мы идём на драму. Эксперимент окончен.
Я только насупилась и поджала губы, молча плетясь вслед за ним к кассам и прикидывая, сколько у меня вообще с собой денег и хватит ли мне на что-нибудь ещё, кроме билета. Однако на мою аккуратную попытку влезть, чтобы расплатиться за себя, он смерил меня настолько уничижительно-зловещим взглядом и обиженной гримасой, что мне пришлось нахмуриться, но всё же молча отползти на безопасное расстояние, оставив все попытки сопротивления.
— Ну просто гений, миллиардер и филантроп, блин, — недовольно ворчала я, злясь на него за все эти поступки, что вынуждали ощутить себя маленьким, ни на что не способным и бестолковым ребёнком, которого то сюсюкали, то угрожали поставить в угол.
Мало того, что обманом и шантажом заставил встретиться с ним, так ещё и сейчас ловко манипулировал мной и даже не пытался это как-то скрыть.
— Ты забыла сказать «плейбой», — насмешливо шепнул мне на ухо Иванов, идущий следом и казавшийся огромным исполином, выросшим за моей спиной. И это внушало восторг, помноженный на вполне естественный страх от осознания того, насколько он больше и сильнее меня.
— Я не забыла, — ехидно возразила я, выбив из него наигранно-печальный вдох.
Забавно, но мы оказались одеты почти идентично: в тёмные джинсы и обычные серые толстовки, что в совокупности с одинаковым цветом волос и глаз делало нас очень похожими. И когда продавец, отдавая нам купленный попкорн, назвал меня сестрой Максима, тот сначала от души посмеялся, а потом как-то до обидного серьёзно произнёс «да не дай Бог». А вот мне, напротив, становилось очень тепло на душе от подобной аналогии, ведь с момента смерти брата я ещё ни разу не чувствовала себя настолько защищённой.
И поэтому неосознанно льнула к Иванову, пытаясь отхватить больше ласки и человеческого тепла, по которым так сильно изголодалась. Насладиться ощущением того, что рядом есть кто-то большой, сильный и внушающий доверие. Уверена, он сам бы хохотал до приступа боли, если бы только догадывался, какими качествами успела наградить его моя неуёмная фантазия, разраставшаяся от долгого одиночества и сумасшедшей влюблённости.
Первые минуты сеанса я даже дышать нормально не могла, ощущая приятное тепло в том месте, где наши плечи слегка соприкасались друг с другом. Еда совсем не лезла, более того — от нервов начало тошнить, и мне приходилось пить часто и маленькими глотками, забивая стоящий в горле ком страха перед своими желаниями, неуверенности в его мотивах и заранее появившейся тоски. Не стоило тешить себя мечтами о том, что это иногда, совсем чуть-чуть, самую малость напоминало свидание.
Ничего серьёзного. Ему просто необходимо было уехать из дома, так ведь?
К счастью, фильм оказался действительно интересным, и я сама не поняла, как втянулась в происходящее на экране настолько, что смогла ненадолго позабыть о своём настолько же заинтересованном спутнике. Это позволило отвлечься и унять напряжение, грозившее обернуться для меня каким-нибудь необдуманным, постыдным и непоправимым поступком. Например, просто осуществить давно терзавший меня порыв и поцеловать его. Хотя бы так же, как делал раньше он, в лоб. Хотя бы прикинувшись, что это такая шутка.
 
— Что же вынудило тебя скитаться большую часть выходного дня? — вскользь поинтересовалась я, пользуясь отличной возможностью скрыть интерес и лёгкое смущение за низко опущенной головой. Вообще-то, молния на куртке работала просто отлично, но возиться с ней было достаточно правдоподобным оправданием того, почему мне до сих пор не хватало смелости поднять на него взгляд.
Мы стояли у выхода из кинотеатра, внутри которого становилось по-настоящему тесно по мере того, как приближалось вечернее время. Однако у Максима оказалась ещё одна идея о том, куда нам необходимо попасть, перед тем как отправиться по домам. Озвучить это место он, конечно же, отказался, только коварно улыбнувшись в ответ на слабые попытки проявить стойкость характера и скинуть с себя роль ведомой.
— Свадьба матери.
— Что? — я оторопела настолько, что забыла обо всём и совсем невоспитанно уставилась прямо в его непроницаемо-спокойное лицо.
— А что? — непонимающе переспросил меня Иванов, отвечая взглядом честным и открытым, будто действительно искренне не понимал причин моего изумления. Вот уж кому следовало блистать в школьных спектаклях с таким врождённым актёрским талантом.
— Ты сбежал со свадьбы своей матери? — пришлось аккуратно уточнить мне, чтобы убедиться в правильности той информации, подробности которой он совсем не спешил раскрывать. Наверняка вовсю наслаждался моей реакцией.
— Не сбежал, а отказался присутствовать, сославшись на важные дела. Было бы не очень красиво, если бы после такого я просто весь день проторчал дома, не находишь? — пожал плечами Максим, открыв передо мной дверь и галантным жестом предложив выйти на улицу. — И потом, на регистрации я уже был и весь имевшийся на этот месяц запас вежливости исчерпал. Сегодня только банкет со всеми этими застольями, песнями-плясками и очень наигранными пожеланиями счастья, а я искренне ненавижу любые скопления веселящихся людей, тем более незнакомых.
После духоты переполненного кинотеатра воздух на улице казался ледяным настолько, что грудь обжигало болью с каждым вдохом. Начинало темнеть, и щедро развешенные вдоль улицы новогодние гирлянды заиграли яркими красками, вынуждая с непривычки щуриться от их ослепляющего света. Днём здесь было довольно мило: старинные домики мягкими силуэтами возвышались над белоснежными сугробами, сливаясь в единую светлую, нежно-пастельную картину, на которой не хватало только тёмного пятна лошади, запряжённой в повозку седовласым крестьянином.
Теперь город показывал совсем иную свою грань, преобразившись почти до неузнаваемости. Яркий, зовущий, почти агрессивный в своей кричаще-настойчивой иллюминации. Казалось, даже воздух стал совсем другим, более тяжёлым и насыщенным, слегка пьянящим.
— Если бы я сегодня ещё пару раз услышал настойчивые пожелания сердобольных гостей поскорее завести пару-тройку детишек, у меня бы от злости эпилептический припадок случился. Потому что неплохо было для начала пожелать уделить хоть немного внимания уже имеющимся, — раздражённо процедил Максим сквозь плотно сцепленные зубы.
Наверное, мне вообще не следовало поднимать эту тему, потому что теперь он выглядел очень злым, но ещё больше раздосадованным и как будто немного потерянным, и меня мучило то, что я никак не могла ему помочь. Не имела ни малейшего понятия, какие слова смогли бы сойти за утешение и хотелось ли ему слышать их от меня.
 
— И потом, братья тоже не посчитали нужным приехать, чтобы поучаствовать в этом фарсе, — словно опомнившись, уже намного веселее и спокойнее заговорил он. — Вот я подумал, с чего это должен один за всех отдуваться? Я и так самый младший, мне с детства нелегко пришлось.
— А со старшим братом вы общаетесь?
— Да, в последние годы очень много. Был даже один тяжёлый период, когда мы общались с ним больше, чем с Артёмом, хотя мне казалось, что больше, чем с Артёмом, просто невозможно, — Иванов хмыкнул и покачал головой, продолжив с тёплой улыбкой: — С Тёмой мы вообще постоянно вместе были, сколько я себя помню. Вроде как он старше, но так повелось, что это я за ним присматривал, к тому же мы хорошо ладили, да и… ну, это, наверное, вполне естественно, что мы держались вместе, потому что только друг другу и были нужны. С Никитой у нас довольно большая разница, меня он на девять лет старше, и ему с нами вообще не нравилось. Ни играть, ни присматривать в редкие моменты, когда об этом просили. И сами мы ему совсем не нравились. Ревновал сильно. Мы ему завидовали, потому что у него был отец клёвый, хоть и нищий, а он нам — потому что в редкие часы, когда наш приезжал, заваливал дорогущими подарками и щедро снабжал деньгами. До сих пор помню, как родители развелись и Никита радовался и орал, что теперь мы тоже безотцовщины. В общем, большую часть своей жизни я помню его как самого мудацкого старшего брата из всех возможных. А потом он, наверное, просто повзрослел и резко стал нормальным.