Три килограмма конфет (СИ)

Я могла бы рассказать ещё многое о нашей жизни. О взлётах и падениях, обоюдной нежности и вспышках раздражения, о спокойных тихих вечерах в объятиях друг друга и о том, как мы неделю спорили, шторы какого цвета купить в спальню.
Максим не стал безумным романтиком. В любой непонятной ситуации он продолжал затыкать мне рот шоколадом или поцелуем, все свои спонтанно принятые решения преподносил с виновато-смущённой улыбкой и несмелым выкриком «сюрприииз», зато внёс в свой календарь напоминание о цветах на все самые крупные праздники года.
Я не стала самоуверенной и заводной. Часто бесилась из-за его шуток, могла полдня ходить унылой из-за того, что не получалось написать финальный абзац в статье, зато в период с ноября по март научилась сдерживать в себе зудящее желание напомнить ему надеть шапку перед выходом на улицу.
Единственное, в чём я точно уверена спустя столько лет с начала нашей истории — что из принципа не покажу ему сделанный только что положительный тест на беременность, пока он сам не подарит мне кольцо, которое уже месяц прячет в своём письменном столе, ожидая подходящего момента.
И, конечно же — что любовь способна преодолеть всё. Даже запрятанный глубоко внутри страх впустить её в свою жизнь.
Комментарий к Глава 39. Эпилог, или про то, что люди не меняются.
Напоминаю, что впереди у нас ещё один эпилог, от лица Риты Анохиной!
Выйдет он завтра, вместе с последней главой «звёзд».
А с парочкой Максим-Полина я прощаюсь, оставляя их в полной уверенности, что теперь всё точно будет хорошо))
========== Глава 40. Ещё один эпилог, или откровения Риты Анохиной. ==========
Мы были друзьями днём и любовниками — ночью.
Не сговариваясь и никогда не обсуждая это, не планируя наперёд и не придумывая никаких глупых правил и ограничений. Просто так вышло с самого начала: днём мы делились друг с другом новостями из жизни, обсуждали книги и фильмы, шутили и смеялись и никогда не тянулись к чему-то большему. Ночью мы сдирали друг с друга кожу зубами, сцеловывали и слизывали, как дикие звери, отдавались на волю инстинктам и дикой похоти и останавливались только в тот момент, когда еле хватало сил дышать.
Не знаю, почему при свете дня нас не тянуло упасть в объятия или слиться в поцелуе, а в ночной мгле никогда не возникало желания поговорить.
Это всё было странно. Неправильно. Как и все наши отношения, которые я и отношениями-то назвать не могла.
Скорее болезнью, созависимостью, пагубной привычкой, потянувшейся табачным шлейфом от первых роковых столкновений в курилке нашей гимназии. Тогда, много лет тому назад, я часто думала, что было бы, не выбери он однажды место рядом со мной, не перекинься мы парой нейтрально-вежливых фраз, не заведи разговор на одну из тысяч общих тем.
И особенно часто я думала о том, могло ли всё обойтись, не позови я его к себе. Не прижмись плечом к плечу на своей кровати, не вымолви ни звука, когда он начал задирать на мне платье, не отдайся на волю собственного странного желания почувствовать его внутри себя.
Говоря откровенно, я уверена, что при любом из всех возможных «не» мы бы всё равно пришли к такому же итогу. Потому что нас влекло друг к другу с такой космической силой, что ни один катаклизм, ни одна война, ни один конец света не смогли бы оттащить его от меня, а меня — от него.
Не вышло это ни у ревности, ни у наших комплексов, ни у горячности, которой мы, молодые и глупые, в первую очередь руководствовались при принятии самых важных решений.
Мы никогда не встречались. Меня ничуть не задевало, когда в университетском общежитии, куда Слава переехал, так и не захотев возвращаться жить к родителям, он представлял меня как свою подругу. Мы ведь и правда были друзьями, разве нет?
Меня ничуть не смущало, когда мои однокурсники смотрели недоумённо, услышав в ответ на предложение сходить куда-нибудь и познакомиться поближе честное признание, что я не свободна.
Но и не занята. Так, временно забронирована.
Чаще всего нам удавалось встретиться только на выходных. Прогуляться вместе, сходить в кино или на выставку, чтобы поддерживать крепкую дружескую связь.
 
Ко мне же он приходил по несколько раз в неделю. Залезал через окно или встречал меня с занятий, уже сидя на лестнице прямо напротив двери в мою квартиру с самодовольной ухмылкой на губах, совсем как наглый кот, вернувшийся к хозяйке после очередного загула. Оставался до рассвета, чтобы наверняка утолить ненормальную потребность трахаться друг с другом.
В остальные ночи меня грел подобранный им когда-то на улице кот. А кто грел его, я предпочитала просто не думать.
Не могу сказать, что я так ему доверяла. Может быть, напротив, совсем не доверяла, заранее смирившись с тем, что он может спать с кем угодно и даже встречаться с кем-то по-настоящему. Ведь мы были просто друзьями. И просто любовниками. О каком доверии тут вообще могла идти речь?
Всё шло своим чередом. Неторопливо, отчасти ленно, вполне предсказуемо. Дни текли друг за другом, сливались в недели и месяцы, впадали в годы нашей жизни. Пока стоячую воду не всколыхнул огромный всплеск.
Это было в первых числах декабря. В Москве успел пройти первый снегопад, сначала на несколько дней парализовавший весь мегаполис, а потом растаявший за одну лишь тёплую ночь, и всё вокруг утопало в липкой, противной грязи, хлюпающей под ногами и остающейся серым налётом на домах, машинах и людях.
Я растерянно смотрела на эту грязь, сидя на одной из скамеек около станции метро. Шёл вечерний час-пик, и толпа сновала из стороны в сторону, мельтеша перед глазами, а разноцветные новогодние гирлянды, растянутые между фонарями, выглядели замысловатой издёвкой в этом тускло-сером мире, только что захлопнувшемся вокруг меня.
Пальцы дрожали, теребили складки платья, показавшегося из-под пуховика. Внутри, под рёбрами, всё тоже неприятно дрожало в ожидании.
Когда Слава ловко вынырнул из косяка каких-то подростков и подошёл ко мне, я почему-то подумала, что он уже всё понял. Догадался. Поэтому только продолжала смотреть на него снизу вверх с надеждой на то, что мне так и не придётся ничего говорить.
Не знаю, с чего я вообще это взяла. Наверное, просто отчаянно хотела снять с себя груз ответственности за те слова, что должны были прозвучать.
— Что случилось? Ты сказала, это срочно, — напомнил он мягко, вынимая из кармана сигареты и зажигалку. И я почти потянулась к ним, почти попросила дать мне тоже, прежде чем вспомнила, что пока — нельзя. И сглотнула вязкую слюну, вставшую посреди горла.
— Я беременна.
Он закурил на удивление спокойно, только лишь нахмурился, и я отчётливо видела, как в направленном прямо на моё лицо взгляде вспыхивают и тут же затухают один за другим стандартные и бессмысленные вопросы.
«Ты уверена?»
«Как это получилось?»
«Давно узнала?»
Я тянула с этим три дня. Делала тесты утром и вечером, выбрасывала их сразу же, как видела яркую вторую полоску, уверенный плюсик, надпись «беременна» с пугающей цифрой в три недели. Из-за постоянно скачущего цикла и уверенности в том, что спустя три года постоянной половой жизни ничего такого не может случиться, я умудрилась упустить столько времени, опомнившись только с появлением классической утренней тошноты.
— Ты решила, что будешь делать? — спросил он, потратив на раздумья несколько минут, в течение которых успел докурить и присесть рядом со мной.
— Конечно же, аборт, — странно, но вслух это прозвучало уверенно и решительно, хотя все предыдущие дни у меня всё внутри переворачивалось, стоило лишь мысленно произнести это слово.
 
Он смотрел на меня так пристально, очень серьёзно, но только сдержанно кивнул в ответ.
— Я пойду с тобой. Оплачу всё, что потребуется.
Запись в клинику была забита до конца недели, и самым сложным в ожидании оказалось не думать о том, что со мной что-то не так. Именно так воспринималось то состояние, непременно напоминавшее о себе резким отвращением к запахам, к привычной еде, даже к любимым занятиям, на смену которым пришла апатия и постоянная усталость. Я не читала ничего о беременности, не представляла себе никакого ребёнка, живущего внутри, отторгая от себя любые мысли об этом.