По правде говоря (СИ)

Вот воспоминания о произошедшем вчера меня, если честно, и отрезвили. Я вспомнила свою обиду, свои слёзы в чужую подушку, огромное непонимание в душе, и кулаки сами собой сжались. Я поняла, что всё ещё стою и жду помилования от человека, которому меня совсем не жаль. Ему не жаль было меня вчера, когда он уезжал и запирал от меня квартиру, ему не жаль меня сейчас…
Я вздохнула. Вздох сам вырвался, тяжёлый и расстроенный, но с ним пришло осознание того, что всё уже свершилось. Я вытерла слёзы, которые всё-таки потекли по щекам, заставила себя вскинуть повыше голову и молча направилась в спальню. Вовка за мной не пошёл, и это говорило о многом. Это говорило обо всём.
Пришлось придвинуть к шкафу стул и забраться на него, чтобы достать чемодан, что хранился на антресолях. Я рывком его на себя потянула, и он едва не свалился мне на голову, хорошо, хоть пустой был. Неловко поймала, бросила на кровать, а сама кусала и кусала нижнюю губу, решив, что плакать больше не буду. Хотя, хотелось, прямо навзрыд. И то гадкое, жалкое чувство – мол, заплачу, он услышит, придёт, пожалеет и всё наладится.
- Ничего не наладится, - сказала я себе вслух. Произнесла, чтобы расставить для себя всё по полочкам.
Я кидала в чемодан свои вещи, прямо кидала, без разбора, ничего не складывая. Не было у меня на это в данный момент сил. А сама невольно прислушивалась к тому, что происходит в соседней комнате. Не было слышно ни звука. В какой-то момент я не выдержала, на цыпочках подошла к двери и выглянула. Вовка сидел за компьютерным столом, в наушниках, и играл. Я застыла, наблюдая за ним. Захотелось подойти и ударить его. И я почти готова была уступить этому желанию, но в кармане завибрировал телефон. Он отвлёк меня от мстительных мыслей. Я вернулась в спальню, прикрыла за собой дверь и присела на кровать, решив, дать себе передышку. На экране телефона высветилась знакомая фамилия.
- Чем ты занята? – поинтересовался Андрей. Причём, голос у него был настолько заинтересованный и подозрительный, будто он не сомневался, что у меня всё плохо.
Я таращилась на своё отражение в зеркальной дверце шкафа-купе.
- Занята, - сказала я ему, не желая обсуждать с ним свои личные неприятности. – Я сегодня не приеду на работу… не могу.
- Это я понял. Но чем ты занята?
Его настойчивость жутко раздражала. От неё хотелось кричать от бессилия и плакать.
- Я переезжаю, - нашлась я с ответом, в конце концов.
- Вона как!
Беспардонные интонации в голосе Андрея ложились раскалённым камнем мне на сердце. Он будто злорадствовал, хотя, я и понимала, что это не так.
- И куда переезжаешь?
Я помолчала. А, правда, куда?
- К отцу, - решила я, правда, не смело. – А потом что-нибудь придумаю.
В трубке помолчали, затем сказали:
- Хорошо. – И тут же добавили: - Я подъеду через полчаса. Хватит тебе времени, чтобы собраться?
Хватит ли мне получаса, чтобы собрать свою жизнь за два года и упаковать в чемодан и коробки? Странно, но, наверное, да. Другой вопрос: зачем Андрею возиться со мной? С моими сумками, с моими проблемами, с моими переездами?
Я не стала забирать ничего, кроме своих личных вещей. Что-то в этой квартире я считала своим, покупала, старалась, украшала, создавала уют. Вот только забирать всё это мне было некуда. Я сложила в чемодан личные вещи, одежду, подумала и забрала картину со стены в спальне. Пейзаж, купленный мной в поездке в Чехию, я его любила. И покупала для себя, так почему не могу забрать? А Вовка даже не обернулся, когда я выходила. Уверена, что, если бы Лидия Николаевна присутствовала при моих сборах, она бы поинтересовалась судьбой покупки каждой вещи, что я забирала с собой, но её не было, а моему… уже бывшему жениху, было, по всей видимости, всё равно. Лишь бы я поскорее ушла и избавила его от необходимости что-либо со мной обсуждать. Я, за его спиной, тащила набитый битком чемодан, картину под мышкой и пару сумок, а Вовка… даже не повернул головы. Обидно было до ужаса, до крика. Но я молчала. Молчала и тащила всё в прихожую. Чувствовала себя съезжающей квартиранткой. Пожила – и будет.
 
Уже когда собиралась выйти за порог, вдруг вспомнила о том, что ключи от квартиры необходимо оставить. Мне вчера ясно дали понять, что моё присутствие в этом доме, крайне нежелательно. Я вытащила ключи из сумочки и буквально швырнула их на тумбочку в прихожей.
Отец не сразу отозвался на мой звонок, и меня это, признаться, напугало. Я сидела на чемодане в подъезде у Жанкиной двери, и лихорадочно перебирала в уме варианты. Куда мне отправиться? Где меня ждут? Поехать к маме я, конечно, могла, но сказать честно, не хотела. Уже представляла её реакцию, всё то, что я от неё услышу, о том, что она меня предупреждала, и что Вовка никогда не внушал ей доверия.
- Нахал и бездельник, - именно так отзывалась мама в последние месяцы о моём молодом человеке, а я не могла ей ничего возразить, отмалчивалась, про себя оправдывая Вовку. Сегодня оправдать не получится.
Отец сам мне перезвонил минут через десять, поинтересовался моими делами, а я взяла и всхлипнула в трубку. Папа тут же переполошился, а мне пришлось признаваться в том, что мне некуда идти.
- Он что, просто взял и выставил тебя? – не поверил отец.
А я пожала плечами, будто он мог меня видеть.
- Это же его квартира, его дом, - сказала я. – Я там никто.
- Что значит, никто?! Он мужик или нет?
На этот риторический вопрос отца у меня ответа не было, я могла только вздыхать и вытирать слёзы.
- Можно я поживу у вас несколько дней? Пока не сниму квартиру? Совсем немного…
- Вика, ты что оправдываешься? Приезжай, конечно. Вера против не будет.
Мне стало немного легче. И я даже выдохнула с облегчением:
- Спасибо.
Ну вот, я уже не бомж.
Из-за Жанкиной двери слышался лай Бубуни. Она надрывалась прямо за дверью, видимо, почуяв меня, и ничего удивительного, что подруга в какой-то момент дверь приоткрыла, чтобы узнать, на что так яростно реагирует её любимица. Увидела меня и ахнула. Бубуня вынырнула в подъезд, закружилась вокруг меня, а я вдруг вспомнила стихи из детства: картина, корзина, картонка и маленькая собачонка. Вот я та самая дама, с кучей вещей и без определённого адреса обитания.
Жанка приложила ладонь к пышной груди.
- Вика, как же теперь… - выдохнула она, а я решительно поднялась. Подхватила свою поклажу и направилась вниз по лестнице. А Жанке скомандовала:
- Бери картину и Бубуню.
Вот таким составом мы и появились из подъезда, прямо перед машиной Андрея Романовича. Он вышел нам навстречу, серьёзный и молчаливый, забрал у меня тяжёлый чемодан. Затем поинтересовался:
- Собака твоя?
Я вздохнула.
- Нет. Моя картина.
- Картину возьмём, - согласился он. Протянул руку за картиной, что Жанка держала одной рукой, а Бубуня вдруг решила показать зубы, рыкнула, а затем тявкнула на него. Андрей Романович сдвинул брови, взглянув в упор на белоснежное рассерженное создание. Наверное, в душе порадовался, что таскаться с собачонкой ему не придётся.
Я подошла к Жанке и обняла её, знала, что подруга расстроена. Не моим расставанием с Вовкой, она давно это прогнозировала, она расстроена моим отъездом, нарушением наших с ней привычек и ритуалов.
- Я обязательно к тебе приеду, - пообещала я. – Завтра.
Жанна перехватила Бубуню другой рукой, будто ребёнка, прижала к груди, а сама повыше вздёрнула нос, стараясь не показаться особо расстроенной. Переживала, а сама всё поглядывала на Андрея Романовича, присматривалась к нему со всем своим неуёмным женским любопытством. А я вдруг подняла глаза к окнам квартиры, в которой ещё час назад как бы проживала. Что-то подсказало мне посмотреть, я голову закинула и увидела у кухонного окна Вовку. Он стоял и наблюдал. Что ж, наверное, он сейчас говорит себе, что во всём прав, что не ошибся в своих предположениях, а я в его мыслях и суждениях, наверняка, неверная женщина.
 
Вот только ничего объяснять и доказывать я больше не буду. Меня выбросили, будто надоевшую кошку. Не желая слышать никаких моих доводов и оправданий, ведь я ещё пыталась оправдываться!