Антология советского детектива-39. Компиляция. Книги 1-11
У себя в комнате Саша закрыл на задвижку окно, закрыл на ключ дверь, потушил свет и поднял бумажную штору. Не раздеваясь, плюхнулся на диван, закинул руку за голову и стал слушать ночь. Проблеяла на путях одинокая "овечка". Зашумел где-то рядом автомобиль и, недолго поурчав на холостых оборотах, снова зашумел и удалился. Тишина. Саша лежал с открытыми глазами.
В темной синеве окна незаметно появилось еле различимое пятно. И слабый звук возник. Кто-то пытался открыть окно. Саша беззвучно вскочил, осторожно повернул ключ в двери, приоткрыл ее и метнулся в коридор.
Он обогнул угол, прижимаясь спиной к стене, угрем вывернулся к палисаднику и увидел неясную фигуру, которая громко барабанила в стекло его окна и звала Аликовым голосом:
― Саша! Саша!
Саша бесшумно приблизился к Алику и спросил прямо в ухо:
― Ты что орешь?
Алик присел от неожиданности и, не оборачиваясь, пришел в себя, обернулся, посмотрел на Сашу гордо и ответил сугубо официально:
― Если ты думаешь, что я пришел мириться с тобой, ты горько ошибаешься: я не намерен возобновлять дружеских отношений.
― Да ну! ― картинно удивился Саша.
― Не "да ну", а вот так.
― Так зачем ломишься ко мне?
― Только что приходил отец, и я ему все рассказал. Он хочет тебя видеть.
― Палыч приехал! ― неподдельно обрадовался Саша. ― Так пусть отдыхает! Завтра поговорим!
― Завтра, то есть сегодня, ― уточнил Алик, ― он уезжает опять.
― Тогда пошли, ― решительно сказал Саша, и они пошли. Саша впереди, Алик ― воспитанно ― сзади.
По деревянной лестнице они поднялись на второй этаж. Светила синяя маскировочная лампа. Саша вдруг резко оглянулся. На лице его, синем от лампы, был ужас. Алик мгновенно развернулся к опасности и, получив могучий пинок в зад, покатился к межэтажной площадке, глухо считая ступеньки.
― Что здесь происходит? ― поинтересовался невысокий складный мужчина средних лет в гимнастерке с отложным воротником, к которой по-довоенному были привинчены два ордена Красного Знамени ― боевого и Трудового. То был лихой рубака ― командир в отряде Сиверса и армии Буденного, председатель контрольной комиссии Орловского губкома в 1924 году, студент Промакадемии с 28-го года, а уже с 31-го ― начальник строительства многих и многих военно-промышленных объектов. Отец Алика и Ларки. И Сашин отец. Даже больше, чем отец. Иван Павлович. Палыч.
― Алик поскользнулся! ― охотно объяснил Саша и почувствовал себя до невозможности фальшиво. ― Ты такой неловкий, Алик.
Алик уже встал и снизу смотрел, как они обнимаются. Иван Павлович отодвинул Сашу, полюбовался на награды.
― Пошли на кухню, герой. Все спят, поговорить нам больше негде.
В общей на весь коридор кухне, Иван Павлович разжег керогаз, поставил чайник, дождался, пока уйдет принесший хлеб, сахар и банку американской колбасы Алик, спросил Сашу, чинно сидевшего на табурете:
― Так почему же ты все-таки опоздал на трое суток?
― Да билета не мог достать, ― беспечно ответил Саша.
― Это ты не мог достать билета? Врешь.
― Ну, тогда как на духу. Загулял.
― Ладно, Сашок. Врать тебе незачем. Милицейское начальство перед тем, как встретиться с тобой, со мной советовалось.
― Вот всегда так, Иван Павлович, ― обиженно закончил Саша, ― из меня дурачка делаете...
― А ты?
― Что я?
― Сейчас кто из меня хотел дурака сделать?
― Так я же по службе.
― Что же это за служба такая, старших обманывать?
― Я сейчас всех обманываю, Иван Павлович, ― тихо и с тоской признался Саша.
― Ой, смотри, Сашок, как бы тебя не обманули. Схлестнулся ты с большими мерзавцами.
― А что мне, отказываться надо было? У милиции на всю Москву одна бригада по борьбе с бандитизмом. Ни настоящей засады устроить, ни крупной операции с серьезной подготовкой провести не с кем и некогда. Мечется этот взвод от одного ЧП к другому. А здесь, вы правильно заметили, большие мерзавцы действуют. Хитрые, злые. Их без связей не зацепишь, без настоящей информации не возьмешь. А я в этом районе и на рынке ― свой. Сами небось не забыли, из какой компании вы меня вытащили. Я и перышка не испугаюсь и по фене сботаю. Мне здесь концы искать легче...
― По лезвию ножа ходишь. Ты особо не зарывайся. Это опасно, Саша.
― Я знаю, Иван Павлович.
― Ну и как дела?
― Поначалу вроде сразу за ниточку ухватился. Сейчас запутался слегка.
― А начальство что говорит?
― Не общаюсь пока.
― Ты из себя Ната Пинкертона не изображай. Советоваться с опытными людьми надо, герой-одиночка!
― Так ведут же все время, Иван Павлович!
― Ну-ка расскажи подробнее.
― Не могу, не имею права. Подробнее только в отчетах пишу.
― Ясно. Тогда давай чай пить.
Иван Павлович сполоснул заварной чайник, засыпал чаю и налил кипятку, Вдруг, не оборачиваясь, упершись руками в кухонный стол и глядя в закопченную стену, негромко поведал:
― Ты мне как сын. И потерять тебя здесь, не на войне, для всех нас, для меня, для Алика, для мамы, для Ларки ― будет двойным горем.
― Что же это такое происходит, Иван Павлович? Там каждую минуту гибнут люди, да какие люди! А здесь рвань, шпана, подонки спекулируют, воруют, грабят!
― А ты за время, что здесь, где-нибудь, кроме Инвалидного рынка и кабаков, бывал?
― Знаю я, что настоящие люди работают до изнеможения, полуголодные ходят, все отдают тем, кто на передовой. Но эти-то существуют, действуют, процветают!
Иван Павлович положил ладонь на сжатый Сашин кулак.
― Вот говорят: такая война, как наша, облагораживает человека. Верно. Только хорошего в своих задатках человека. А человека с душонкой мелкой, завистливой любая война развращает окончательно. Война, Сашок, доводит видимую ценность человеческой жизни почти до абсолютного нуля. И эта трагическая инфляция дает негодяям ощущение вседозволенности.
Саша встал, прошелся по кухне, подошел к двери.
― Ненавижу! И не будет им от меня пощады!
И хрястнул кулаком в дверной косяк.
― Другого от тебя не ждал, ― заметил Иван Павлович и спросил неожиданно: ― Когда демобилизоваться собираешься?
― В последнюю очередь. Мне здесь еще долго довоевывать придется.
― Понятно. Альку чай пить позовем?
― Я с ним в ссоре.
― Ну а я позову все-таки.
Втроем они молча и истово ― по-московски ― гоняли чаи. Напившись, Иван Павлович, глянул на часы:
― Через четыре часа за мной машина придет. Пойду сосну хоть самую малость.
Ни на кого не глядя, Алик звонко сказал:
― Папа, я хочу знать, могут ли быть у меня какие-нибудь отношения с этим человеком? Папа, он ― хороший человек?
― Да, сынок, ― небрежно ответил Иван Павлович. ― Вы тут разбирайтесь, а я ― в койку.
И ушел.
Все стало прекрасным оттого, что отец во всем разобрался, все понял и взял его, Алика, сомненья, разочарования и боль на себя. И будто ничего не было, обнаружилась любовь, вернулась нежность, вновь возникла гордость за человека, сидевшего напротив. На глаза накатились слезы, но, шмыгнув носом, Алик убрал их и виновато посмотрел на Сашу.
Человек, которым опять гордился Алик, одним глотком, как водку, допил остывший чай, злобно звякнул чашкой о блюдце, тоже поднялся, сообщил, ни к кому не обращаясь:
― Этому человеку тоже необходимо поспать.
И зашагал по коридору. От кухонной двери Алик с любопытством наблюдал за его торжественным шествием.
Внезапно церемониальный этот марш плачевно завершился: при выходе на площадку, Саша нелепо взмахнув руками, с грохотом обрушился на пол. Алик в восторге ударил себя по коленкам и возгласил:
― Так будет с каждым, кто унижает достоинства человека подлыми ударами по заднице!
― Большой же ты мерзавец, ― жалобно сказал Саша. ― Как тебе это удалось?
― Элементарная ловушка для Ларкиных хахалей. ― Алик подошел, присел рядом с Сашей на корточки. ― Постоянно существующие гвоздики в косяках, над которыми в зависимости от клиента натягиваются или не натягиваются несколько рядов нитки нейтрального цвета. Сегодня они по некоторым соображениям были натянуты.