Антология советского детектива-39. Компиляция. Книги 1-11
— Бысыкало нужно арестовать, — убежденно сказал капитан.
— На каком основании?
— С самого начала дает заведомо ложные показания. Знакомство с Ириной отрицает, от букета отказывается. Коваль возил его в Нетесов после нападения на Балагура, а Бысыкало уверяет, что раньше. Виновен и выкручивается.
— Нужно доказать: причастен к преступлению или нет. Для этого необходимы свидетельства, факты. Весомые. Неопровержимые.
— Под арестом во всем сознается.
— Найдутся основания — задержки в аресте не будет. Пока еще Бысыкало не собирается бежать от следствия и суда. Потому и подчеркиваю: нужны доказательства, а их пока что почти нет.
— А букет?
— Балагура не букетом ранили...
Дискуссия в кабинете Крыило несколько затянулась. Обговорили несколько версий, и ни одна не получила обоюдного одобрения. Нужно было еще раз проверить показания Бысыкало и искать не только Кривенко, но и давних знакомых Балагура. Кто-то мог затаить злость, обиду и отомстить только теперь.
Кровать Балагура стояла у окна. В открытую створку струился свежий воздух — смесь запаха зрелых яблок из небольшого больничного сада и легкой осенней прохлады. Дышалось легко. Но время в одиночестве тянулось медленно.
Зашла медсестра Галина, сделала укол, поставила градусник. Из палаты уходить не спешила. Села на край кровати.
— Вы здешняя, Галинка?
— Да.
— Фельдшера Бысыкало знаете?
— Он не у нас — в поликлинике работает. Его мать интересовалась вашим здоровьем. Говорят, Бориса подозревают в том, что ранил вас.
— За что?
— Вам лучше знать, Дмитрий Владимирович.
У Галины глаза синие, как утреннее небо весной; брови — журавлиные ключи над вечерним окоемом; взгляд по-детски доверчивый.
Взяла градусник.
— Температура небольшая. И хорошо. Редко у кого так бывает после операции. Вы молодец.
— Как печеный огурец, — попробовал пошутить Дмитрий, закашлялся и почувствовал боль в груди.
— Почему вас родные не навещают? — спросила Галина.
Дмитрий какое-то мгновение молчал. Потом ответил:
— Нет у меня родни, Галинка.
Бледное лицо Дмитрия стало печальным.
— Была жена, сестричка, да с другим ушла и сына взяла.
Слово за слово Дмитрий рассказал о жене и сыне. Часто замолкал, будто не зная, что сказать дальше. Галина заметила, как тяжело ему говорить, но не удержалась от искушения и спросила:
— А Павел красивый?
Может, для Ирины и красивый. Не стал ни хвалить, ни хулить: какой есть, такой и есть. Муж с женой — вода с мукой: смешать — смешаешь, а размешать — не размешаешь...
Дверь в палату широко открылась.
— Здоров, курортник! — Вадим Гурей из-под белого халата, накинутого на широкие плечи, протянул руку. — Как здоровьечко? Ты надолго обосновался? А трактор пусть ржавеет?
— Как вы сюда попали? — поднялась Галина.
Гурей приложил к губам желтый от табака палец:
— Цс-с... Доктор разрешил.
— Сейчас спрошу.
Галина пошла к двери.
— Я кое-что захватил для тебя. Душка моя постаралась, — поспешно развязывал сетку Гурей. — Куда положить?
— Спасибо, но ни есть, ни пить мне пока не разрешают. Оперировали...
— Душку обижаешь? — Гурей запихал гостинцы в тумбочку. — Не можешь сам, отдай кому-нибудь, угости. Сестричку, врача, больных. Не тащить же мне все назад. Как чувствуешь себя, говори, а то сейчас прилетит твой ангел-хранитель, а меня сюда никто не пропускал.
— Что тебе сказать... Поживем — увидим. Надеюсь, что поправлюсь... Как там дома? Я двигатель не успел исправить.
— Уже работает. Хлопцы отремонтировали. К слову, привет тебе передавали. А хозяйка Алена обещала, что сама тебя проведает. И председатель колхоза по телефону о тебе спрашивал. Врач заверил: все будет хорошо. Только кто же это тебя, Дмитрий, пырнул?
Балагуру нечего было ответить.
— Ничего, милиция найдет виновного. Может, тебе еще чего-нибудь принести?.. Деньги у меня есть. Оставить? На всякий случай. — Гурей потянулся рукой к карману.
— Свои лежат, — сказал Дмитрий.
— Ну, хорошо! Поправляйся. Я исчезаю, потому что шум будет. — И закрыл за собой дверь.
Вроде с хорошими новостями приходил Вадим, но Дмитрию стало совсем грустно. Он схватился руками за железную спинку кровати, лежал неподвижно и был весь напряжен.
С Вадимом Дмитрий познакомился в колонии. Тот отбывал срок за хулиганство. С тех пор они стали друзьями, делятся всем по-братски. И в том, что Дмитрий отправился в Синевец к Ирине, заслуга Вадима и его жены Душки. Уговорили: «Поезжай. У нее день рождения. Помирись...» Не могли предвидеть худого.
К Дмитрию подселили больного.
— Ты с чем сюда попал, Илько? — спросил он.
— Какой-то камень нашли врачи. Так сказать, ношу в себе собственный карьер. Сгодилось бы для строительства: я хату собираюсь ставить, — рассмеялся Илько.
С ним стало веселее. Но рана почему-то разболелась и жгла, будто в нее тыкали раскаленным железом. А тут наведалась Ирина с Митей. Боялась, придет одна — Дмитрий и разговаривать не станет. Села у постели и расплакалась.
— Кто же на тебя руку поднял? За что? Не могу понять. И простить себе не могу, что не побежала за тем, который удирал со двора...
— Не убивайся, — успокаивал ее Дмитрий. — Виновного поймают.
— Как же он тебя, безвинного?..
Дмитрий гладил руку сына.
— А может, я перед тобой провинился. Вот и получил...
— Не говори так. Я во всем виновата.
Стала расспрашивать, очень ли болит рана, что из еды принести, скоро ли обещают выписать. А о себе — ни слова. Успеет, мол, еще рассказать, открыть душу. Поначалу и не заметила, что говорит: «Дорогой Дмитрий... Милый Дмитрий...» А когда спохватилась, то с надеждой подумала, что он все же простит ее, потому что еще любит. Но на сердце не полегчало.
Балагур заглянул в повлажневшие глаза Ирины. Вспомнил, как голубила она его до того злополучного дня, когда совершил кражу, которая вместе с побегом тяжелым бременем лежит на его совести. А ведь никогда раньше не зарился на чужое. Как-то нашел на пляже часы и принес в милицию. В школе узнали — благодарность объявили. А тут бес попутал... Наказание отбыл, а жену с сыном потерял. Может, не навсегда? Глубоки, ой, глубоки корни их любви, которую вроде бы до основания вытоптал Кривенко и время притушило шестью годами разлуки. Но оказалось, достаточно мирного взгляда, ласкового слова — и она опять дает побег.
— Выздоравливай, родной, — Ирина поднялась. — Нас на минутку пустили. Тебе нужен покой.
— Я тебе, папа, письмо написал еще тогда, когда увидел твое фото в газете. Прочитаешь, когда у тебя болеть не будет, — сказал Митя и протянул конверт.
Ирина растерялась: сын не сказал ей ни слова о письме.
Как только они ушли, Дмитрий принялся за письмо.
«Дорогой папа! — писал сын ровными, крупными буквами. — Тебе кланяется и пишет Митя.
Твоя фотография висит у нас на стене. Ее прислали из редакции. Мы выпросили после того, как твой портрет поместили в газете. Я сразу же хотел написать тебе, но мама сказала: «Если не позабыл, приедет». Сегодня она на работе. Я каждый день жду тебя. Больше не могу. Вот и сел писать, пока мамы нет. Будет ругать. Ты ей не говори, о чем я писал. Хорошо?..
Мы живем в городе. Мама работает на заводе. Я прихожу из школы, готовлю уроки, а потом иду за Марьянкой в детсад. Учусь хорошо. За прошлый год получил только одну четверку по пению. Мама смеялась: «Поешь, как петух на току». Тогда у меня болело горло. Теперь все в порядке и пятерка будет.
Дорогой папа! Я читал газету и никак не понимаю, почему ты говорил, что едешь на море, а сам работаешь в колхозе. Мама сказала, что у тебя, наверное, что-то со здоровьем случилось и тебя списали на берег. Я не понимаю, как это «списать на берег». Мама долго объясняла, и я теперь знаю, что плавают только здоровяки. Но и ты не жаловался на здоровье. На фото я вижу твои глаза, руки и уверен, что ничего плохого с тобой не случилось.