Антология советского детектива-39. Компиляция. Книги 1-11

Слезы полились из глаз Ирины. Не спрашивала, почему отбыл шесть лет вместо трех, почему не писал, почему приехал теперь?.. Он мог бы поставить перед ней больше этих «почему?». И что ответить? Если б не дочка от Павла, а так... Чувствовала вину за собой, хотя Дмитрий не укорил ее ни единым словом. Перегорело, перетлело чувство, с каким бежал из колонии: отомстить! И лейтенант Сизов, узнав о семейных делах Балагура, напутствовал: «Не сваляй дурака, как домой вернешься. Любовь — не кусок хлеба, пополам не разрежешь». — «Первая любовь не ржавеет», — ответил Балагур. «Зато разлука для любви, как ветер для огня: маленький гасит, а большой раздувает еще больше. Поверь, это мудрый человек сказал...»
Стемнело. Ирина приготовила сыну постель, но он ни за что не хотел идти спать: отец уедет, и придется опять долго ждать.
«Иди, сынок, иди. Я тебя не покину, не волнуйся, — и в доказательство того, что останется, кинул в угол плащ: — Я тут лягу».
Растерявшаяся Ирина и слова не вымолвила, а Митя позвал: «Папа, иди со мной спать». И смотрел с такой мольбой, что у Дмитрия не хватило сил отказать.
В постели сын прижимался к отцу. «Папа, а на море страшно?» — «Вырастешь — узнаешь». — «А дядька Павел сказал, что я олух, в тебя удался». — «Спи, Митя».
Ночью Балагур слышал, как ворочалась без сна Ирина, как вставала, когда плакала Марьянка, и мягкими шагами ходила по комнате, чтобы не потревожить спящих.
Задремала она под утро. Дышала часто, неровно. Снилось ей, будто Дмитрий ночью подкрался, убил Павла, забрал детей, а хату поджег. «И надо же такому присниться». Тряхнула головой, отгоняя остатки недоброго сна: прочь!
Завтракали, как и ужинали, молча.
«Мы с Митей съездим в город», — сказал после завтрака Дмитрий.
Смотрела вслед в окно. «Кто знает — что будет. Увезет дитя — бейся тогда головой о стену. Зачем отпустила?..» И тут же успокаивала себя. «Отец же. Порадуется сыну и привезет».
День убегал. Ирина начала тревожиться, выходила на дорогу. Расспрашивала у тех, кто возвращался из города: «Не видели Дмитрия с Митей?» — «Разве Дмитрий живой?» — удивлялись знакомые. И приходилось говорить, что не умер, приехал и подался в город. По Орявчику моментально поползли разные слухи. Кто-то говорил, что Дмитрий силой отобрал Митю у Ирины; другие — что он украл сына; а третьи возражали и тем и другим, придерживаясь мысли, что с того света еще никто не возвращался...
Ирина не находила себе места. Неужели лишилась сына? Может, сходить к участковому или в сельсовет? Завернула Марьянку в одеяло.
«Пи-и... Пи-и...» — донеслось со двора.
Выглянула.
«Ма... Мама!..» — Митя толкает детский автомобиль — блестит никель, краска; крутятся толстые резиновые колеса; светят фары; пикает сигнал — настоящий «Москвич». И такая радость на лице мальчишки! А у Ирины хоть и отлегло от сердца, но в глубине души сосет: заберет Дмитрий сына, переманит.
«Мы в кабине с дядькой Мироном приехали», — хвалится Митя.
Дядька Мирон — колхозный шофер. А говорун! Наговорил, наверное, и Дмитрию: рот же не зажмешь. Ирина оглянулась от плиты. «Что будете ужинать?» — «А мы в ресторане наелись», — гордо сказал Митя, гоняя вокруг стола автомобиль. Зацепил колесом за диван. «Соблюдай правила движения», — сказал Дмитрий. Голос показался Ирине сухим, бесцветным, будто никогда и не было той сочности, напевности, которую могла отличить среди сотен голосов. За долгие годы разлуки он как-то засох, стал чужим.
Дмитрий взял у Ирины ведра, пошел к колодцу, что стоит под деревянной крышей во дворе у Кривенко. Ворот заскрипел: «Изменила... Изменила... Из...»
Ночь пахла яблоками. Захотелось одно сорвать. Но в сад к Павлу не пошел. Все было родным и чужим одновременно. Смотрел на хату Фитевки, куда привел Ирину. Вещи — в двух чемоданах. Первая ночь — на голых досках: не было у хозяйки лишнего матраса. Постепенно разжились. Купили шкаф, кровать с пружинной сеткой, стол, стулья. Оба работали, появились деньги. Все шло хорошо до того злосчастного вечера, когда какой-то бес подбил украсть колхозное зерно. За это отсидел, искупил вину, а червячок стыда и до сих пор точит душу, заставляет опускать голову перед знакомыми.
 
Дмитрий внес полные ведра.
Ирина укладывала спать детей. «Папа, чтоб ко мне пришел», — крикнул сын из соседней комнаты. «Иду», — ответил Дмитрий и тут же услышал: «Нам бы поговорить... Слышишь?..» — но не отозвался.
Наталья Филипповна понимала Балагура: мужская гордость взяла верх. Не мог сразу отбросить все, что скопилось в душе за годы разлуки, смириться с потерей жены.
Опять лежал без сна рядом с сыном. «О чем с Ириной говорить?.. Все ясно, как белый день. Сразу бы уйти отсюда — Митя удержал. Никак не могу расстаться. А уходить нужно. О работе договорился. Пойду шофером. Начальник районной милиции рекомендовал меня председателю одного колхоза. Утром и распрощаюсь. Мите скажу, что должен отбыть на море — корабль не может ждать и отплыть без моряка не может. Скорее отплыву — скорее вернусь...»
Утром и уехал. «Куда ты, Дмитрий?» — попробовала остановить его Ирина. «Митю не обижайте», — глянул косо и пошел.
— С тех пор мы и не виделись, — сказала Ирина.
Она уже успела наведаться в хирургическое отделение.
«Дайте хоть одним глазом глянуть. Хоть с порога».
«Нельзя», — отказал врач.
Подошла к дежурной сестре. Упрашивала ее до тех пор, пока в глазах женщины не промелькнуло сочувствие. Сестра вошла в палату, отодвинула занавеску на застекленной двери. Дмитрий лежал навзничь, руки сложены на груди поверх одеяла. Ирине показалось, что они никогда больше не шевельнутся. Лицо бледное, застывшее. Веки опущены. В морщинках на лбу — капли пота.
«Что вы тут делаете?» — спросил врач за спиной.
Ноги перестали служить. Не хотели, не могли перенести Ирину в дальний угол коридора, и хирург поддерживал ее под руку.
«Не переживайте так. Ему станет легче, тогда поговорите», — успокаивал он Ирину.
Наталье Филипповне тоже не разрешили встретиться с Балагуром. Придется ждать, надеясь на выздоровление. А пока что следователь Кушнирчук поинтересовалась Павлом Кривенко.
— Где он, Ирина Петровна?
— Не знаю.
— Не приходил?
— Я его не пустила.
— Когда?
— Конечно, не вчера. Когда перебралась от него в город. Он ходил тут под окнами, стучал в дверь. Но я не отозвалась. Куда подевался — не интересовалась. Он мне не нужен.
— А вы ему?
Ирине вспомнилось: «Будем вместе жить, мне без тебя свет не мил. Ты мне нужна для счастья, Иринка». И она поверила.
— Не знаю, — ответила следователю.
— Кривенко помнил о дне вашего рождения?
Вспомнила, как в первый год совместной жизни подарил ей в день рождения гребень и одеколон. «От всего сердца!»
— Может быть, и теперь примчал в Синевец, встретился с Дмитрием и... — Наталья Филипповна слегка прихлопнула кулаком по стулу.
— Не думаю, — возразила Ирина.
— А не Кривенко ли убегал, втянув голову в плечи?
Ирина задумалась.
— Походка не та: у Павла шаг мелкий, а у этого длинный. Правда, он бежал. Может, и Кривенко...
— А не был ли это фельдшер Бысыкало?
Ирина передернулась.
— Борис?
— Да.
Бысыкало стал другом семьи после того, как вылечил Марьянку. Ирина уже забыла, когда это было, а он все при встрече: «Как Марьянка? Не нужны ли какие лекарства?» Недавно встретился на рынке. «Можно, приду в гости?» Дети уснули, а он сидел, нашептывал: «Красивая вы, Ирина». — «Спасибо». Взял за руку. «Вы бы не возражали, чтобы я стал вашим мужем?» Выхватила руку, рассмеялась. «В сыночки мне годитесь». Борис не рассердился. «Теперь это модно — жениться на женщине старше тебя». — «Во Франции?» — опять рассмеялась Ирина, переводя все в шутку...
 
Был уже первый час. Через несколько минут Кушнирчук должна была встретиться с лейтенантом Пасульским. Уходя от Ирины, она думала: «Почему Лукашук на очной ставке умолчала о близком знакомстве с Бысыкало? Почему?»