Антология советского детектива-39. Компиляция. Книги 1-11

— Немного. Сам-то он как?
— Без изменений, товарищ капитан. Но я так думаю, раз заговорил...
— Ты как думаешь, — перебил Панин. — А врачи?
— Врачи ругают.
— Кого?
— Меня ругают. Чтоб не приставал с расспросами. Особенно этот, главный. Зверь! Только у очкастой и можно что-нибудь узнать, у Савчук. Очень вы ей понравились, такой, говорит, интеллигентный капитан.
— Благодарю за комплимент. Как ты сказал? Очкастой? Интересно. Может, стеклянные глаза — это очки? Как ты думаешь?
— Не знаю, товарищ капитан. Допустить можно. Но ведь сказано было в бреду.
— Я вижу, твое любимое словечко — «но». Скептический склад ума — это уже кое-что.
Панин повесил трубку и пошел к Журавко. Полковник стоял у окна и слушал майора Сироконя. Тот докладывал о завершении строительства нового здания райотдела милиции на Щорсовской. Докладывал без особого энтузиазма, было видно, что это строительство уже сидит у него в печенках.
— Ты скажи прямо, — требовал Журавко, — когда сможем переехать?
— Гаражи не готовы.
— Черт с ними, с гаражами. Транспорт пока что тут будем держать. Ты связь обеспечь, это главное. Мебель всю завезли? Завтра сам проверю. Переселяться придется в воскресенье.
— За день не успеем.
— Нужно. Ночь не поспим. Все. — Журавко говорил прерывисто, не скрывая утомления. Под глазами набухли синие мешки. — К слову, и партсобрание проведем в новом зале. Осточертело тесниться, да еще в жару.
— Только и радости, что скоро конец моим мукам, — вздохнул Сироконь. — Так я пошел?
Панин рассказал о звонке из больницы.
— Может, в этом и есть какой-нибудь смысл, только что он нам дает? Людей в очках в городе десятки тысяч. — Полковник задумался, потушил недокуренную папиросу и швырнул ее в урну. — Некому ремнем отстегать: самому гадко, а вот никак не брошу... Ты, Олекса, все же распорядись, чтобы поискали таких, кто носит очки в окружении Полякова. Мало ли что!.. Как там в Тимирязевском?
— Нуль, Сергей Антонович. Осмотрели, кажется, каждую щелочку. Дом, гараж... Больше негде. Неужели убийца успел? Не верю.
— А может, и он и мы ищем химеру?
Панин промолчал.
5
Кабинет Ремеза находился на втором этаже, как раз под «теремком». Здание райотдела сооружалось еще до войны, на звукоизоляцию грех жаловаться, но все же раньше Ремез иногда слышал над головой шаги, особенно когда к Ванже забегал младший лейтенант Гринько. Как-никак девяносто килограммов живого веса.
В последнее время наверху было непривычно тихо, и эта тишина словно напоминала следователю, что инспектор Ванжа лежит в больнице, в то время как человек, который напал на лейтенанта, гуляет на свободе.
Протоколы допросов подследственных поодиночке, а также на очных ставках Ремез знал почти наизусть, но все же перечитывал их снова и снова, делал пометки в блокноте, готовил поручения сотрудникам розыска. Кладовщица Уманская, учетчица Маковец, охранник Локотун и шофер Валиев охотно давали показания. Один лишь Олег Горлач наотрез отказался отвечать на вопросы следователя и писал прокурору жалобу за жалобой, обвиняя милицию в произволе, мол, арестовала его во время свидания с любимой женщиной. Когда следователь Марков, который вел дело с водолазками, потребовал, чтобы младшего Горлача передали ему, Ремез не скрывал радости.
Журавко был другого мнения, он считал, что оба дела целесообразно объединить. Но в прокуратуре сказали, что это еще успеется, пусть Марков сначала поработает в Самарске и выяснит все тамошние подробности, связанные с деятельностью фирмы.
Ремез искал расхождения в показаниях своей «четверки» и не находил. «Шерстянники» не скрывали своей причастности к хищениям на фабрике, рассказывали, как это делалось, признавали свою вину и в один голос проклинали Полякова. Следствие продвигалось даже слишком легко, так легко, что Ремез заподозрил некую хитрость. Павелко, с которым он поделился сомнениями, посоветовал:
— Не копай по сухому. Под страхом они жили, понимаешь? Крали и тряслись. И наступил момент, когда не так страшен арест, как его ожидание. Постоянно, изо дня в день. Вот-вот за мной придут, вот придут... Уманская жаловалась, что у нее начали дрожать руки, Маковец спать не могла, а ведь женщины еще молодые... Отсюда и говорливость. За старые грехи все равно отвечать, мол, придется, так хоть на новые не соберемся. Такова психология преступника. И хочется, и колется. — Павелко усмехнулся. — Они к тебе сейчас, как к попу, исповедоваться приходят.
 
— Знавал я и таких, у кого каждое слово хоть клещами вытягивай, — хмуро возразил Ремез.
— И меня они не миновали, — согласился Павелко. — Двух пальцев одинаковых и то нет. Считай, на этот раз повезло. Меньше мороки.
— У тебя, вижу, целая теория, — иронично сказал Ремез. — Скажи мне, теоретик, почему они так дружно катят бочку на Полякова? Их кто брал — ты?
— Ну, я.
— Не могли они пронюхать, что Полякова убили?
— От кого? Мы тогда и сами не знали. Думаешь, кто-то из них?
— Проверено. Алиби.
— А бочку катят, потому что Поляков — первая скрипка. Понимаешь?
Что ж, это похоже на правду, думал Ремез, листая страницы распухшего дела. Поляков — первая скрипка. Но уже отыграла свое скрипочка!.. Вернутся «задаваки» — жена, дочка, обе, видать, не промах, зубами вцепятся: и это наше, и то не его. Тем временем опись одних драгоценностей заняла целую страницу. Да на сберкнижках, которых оказалось целых четыре, кругленькие суммы. Следствию необходимо определить размеры причиненного государству вреда каждым отдельно.
Ремез искал в протоколах допросов хотя бы малейшую зацепку, которая вывела бы на след убийцы Полякова или Сосновской. Хотелось думать, что это дело одних преступных рук. Марков уверял, что его «фирмачи» не знают об этом.
— Пощупай своих родненьких, — невесело пошутил он. — А мои... Я, знаешь, за сто шагов чую, кто способен на мокрое дело.
При иных обстоятельствах Георгий Ремез и сам был не против того, чтобы пошутить, но на этот раз отмолчался.
Уманская в подробностях рассказала, как создавались излишки пряжи за счет кругловязального цеха, где кладовщицей работала Юля Полищук. На учетчицу Маковец были возложены заботы о том, чтобы ни одна бумажка, спецификации, накладные, особенно же лимитки, по которым списывалась «сэкономленная» пряжа, не вызывали сомнений в бухгалтерии. Товар забирал экспедитор Лойко. Часто это делал шофер фабрики Валиев.
Поначалу Поляков, Уманская, а затем и Валиев действовали втроем. Пряжу вывозили с фабрики небольшими партиями и через соседей и знакомых сбывали по спекулятивным ценам. Как раз в это время разворачивала свою деятельность самарская фирма, которой было крайне необходимо сырье. Отходы кругловязального цеха, так называемую путанку, использовал на фабрике цех товаров широкого потребления, который специализировался на изготовлении носков, рукавиц и другой шерстяной мелочи. Использовал не полностью, потому-то, получив запрос на путанку с Самарского промкомбината, дирекция фабрики обрадовалась.
Обрадовался и экспедитор Лойко. Появилась возможность, так сказать, легально поддерживать производственные связи с солидным, богатым сырьем предприятием. Для начала, думал он, пусть хоть путанка, а там видно будет. Лойко не ошибся, когда повел с заведующим складом соответствующий разговор. Поляков понял его с полуслова.
В тот же вечер обе стороны встретились на берегу Днепра в ресторане «Чайка» и обмыли соглашение. Торг шел долго. Каждый партнер хитрил, ссылался на риск, всячески преследовал собственную выгоду. В конце концов была выработана и установлена такса на импортную и отечественную шерсть, путанку, даже на пошивочные нитки.
 
Наутро Поляков сказал Уманской:
— Хватит размениваться по мелочам. У нас есть оптовый покупатель.
Кладовщица и обрадовалась, и испугалась.
— Это сколько же товару понадобится!
— По товару и деньги. Тысячи... да что там тысячами, десятками тысяч пахнет! Представляешь?