Антология советского детектива-39. Компиляция. Книги 1-11

— Вам. А им?.. Вот что, товарищ майор, вы там поищите общий язык. Это одно. А второе... — Начальник райотдела выпрямился и посмотрел на Гафурова сверху вниз. — Вам поручено заниматься поисками Горлача или как там его. И никто этого приказа не отменял.
— Разрешите идти, товарищ полковник?
Журавко, который, несмотря на духоту, почему-то был в фуражке, наконец снял ее. На лбу, как рубец, розовела полоска.
— Зинаиду забрал? Как она?.. Привет ей от меня.
Прошло два дня. Гафуров с утра до вечера находился на заводе «Стройматериалы» и так и не сумел встретиться с Паниным. Зато на этом предприятии расследование приближалось к концу. Основным расхитителем здесь был начальник отдела сбыта. Майор даже чувствовал некоторое удовольствие, наблюдая, как его лицо, при первом знакомстве высокомерное, пренебрежительное, в ходе следствия постепенно теряло спесь. На смену властному тону пришел льстивый, а в глазах меж тяжелых век нет-нет да и мелькал откровенный страх. Подобных людишек Гафуров ненавидел и называл «пиявками на теле общества».
Когда-то давно, занимаясь своим первым делом, Гафуров дал себе слово: в тот день, когда его сердце не почувствует гнева, ненависти или презрения к расхитителям социалистической собственности, он немедленно подает в отставку. Это, однако, не мешало ему быть объективным, и он настойчиво учил своих подчиненных отличать «большую рыбу от мелкой». «В хищной стае, — говорил Гафуров, — всегда есть вожак. По известным причинам он никогда не афиширует собственной персоны. Наша задача — отыскать его».
...Много может вспомнить человек за короткое время, пока поднимается по лестнице на третий этаж. Гафуров открыл обитые вытертым дерматином двери панинского кабинета: в кабинете не было никого. Гибкая фигура капитана возникла перед ним неизвестно откуда, может, из дверей напротив по коридору. Гафуров знал эту профессиональную привычку Панина — ходить быстро и бесшумно, но каждый раз ворчал: «Рецидивистов своих пугай!»
Панин приветствовал Гафурова нетерпеливым жестом. Помня разговор с Журавко, майор приготовился выслушать недовольство тем «вето», которое он наложил на трикотажную фабрику, однако Панин был настроен миролюбиво или, может, не располагал временем для спора.
— У Ремеза сидит девушка, которая может тебя заинтересовать, — сказал Панин. Несмотря на заметную возрастную разницу, они давно были на «ты». — Но прежде полистай эти бумаги.
Капитан вынул из ящика папку и положил на стол перед Гафуровым.
— Это материалы о смерти кладовщицы трикотажной фабрики Сосновской, — сказал он. — Ты почитай, а я на несколько минут отлучусь.
5
Яроша было не узнать. Под глазами залегли синие тени, а сами глаза ввалились и горели болезненным блеском. Мать жалобно вздыхала, а отец избегал сына. У него иногда появлялась мысль: нет ли Славкиной вины в самоубийстве Нины? Девичья душа — нежная и уязвимая, а этот болван... Сказать правду, легкомыслия за сыном старший Ярош не замечал. Но не бывает же дыма без огня? Должна быть причина, в результате которой и свет становится немил.
Отец как раз собирался в ночную, когда Ярослав спросил его:
— Неужели ты думаешь, что я виноват в смерти Нины? Если бы так, то милиция...
Исподлобья посмотрел на сына:
— Милиция... А совесть?
Дверь закрылась, было слышно, как затихают на лестнице отцовские шаги. У Ярослава побелели губы:
— Это... жестоко. Почему он мне не верит, мама? Если бы ты знала, как мне сейчас тяжело.
Снова и снова вспоминал последнюю встречу с Ниной, доискивался таинственного смысла чуть ли не в каждом ее слове, проникался тогдашним ее настроением.
— Нельзя было мне ехать в Мисхор, — сказал он Ремезу и молчание следователя воспринял как согласие. — Я не придал значения ее словам, думал... Не знаю, что и думал. Переспросил для порядка и успокоился.
Ремез и на это не отреагировал. Он был весь какой-то непредсказуемый, этот краснощекий старший лейтенант с крутым лбом, на который падали волнистые волосы. Видимо, прокуратура не случайно остановила свой выбор на нем, когда потребовалась помощь угрозыска. Ставил вопросы Ремез, казалось, нескладно, иногда такие, что и не поймешь, какое они имеют отношение к делу. Со всем, что говорил Ярош, соглашался, одобрительно кивал головой, однако позже снова возвращался к прежней теме разговора.
 
Постепенно Ярослав начал понимать, что следователь не такой простак, как казалось ему на первый взгляд. И, похоже, знает о смерти Нины что-то такое, чего не знает он, Ярош.
Подчеркнутая вежливость следователя стала раздражать Яроша. «Что за нею кроется? Не презрение ли? — думал он. — Может, Ремез считает, что меня волнует не столько смерть Нины, сколько степень моей причастности, и поэтому я выворачиваю перед ним душу?» Ванжа казался ему проще, прозрачней в чувствах и поступках. Только раз, по дороге из Мисхора в Симферополь, мелькнула мысль о возможной предвзятости оперативника к нему, Ярошу, но он сразу отбросил ее. Был уверен, что лейтенант Ванжа не способен на обман, хотя и не мог объяснить, почему воспринимал это как факт, который не требует доказательств.
Следователь Ремез такого доверия у Яроша не вызывал. Слишком придирчиво копался в самых незначительных подробностях. Вдруг пожелал, чтобы Ярош повез его в Дубовую балку. Среди ночи, непременно на «Яве», чтобы все было именно так, как тогда, когда записаны соловьи.
— Я тут как-то крутил вашу пленку, — сказал Ремез. — И знаете, давненько не испытывал такого наслаждения. Захотелось послушать этих чародеев не из железной коробки, а вдохнуть звуки вместе с запахами природы. Кажется, Брамс говорил, что восприятие музыки зависит от трех факторов: мастерства исполнителя, эмоционального уровня слушателя и условий среды. Так как — согласны?
— А вам в самом деле необходимо мое согласие? — спросил Ярош.
Ремез улыбнулся, округлив и без того круглые, по-девичьи румяные щеки:
— Значит, договорились.
Дубовая балка встретила их дремлющей тишиной. Только неутомимые цикады нежно стрекотали в травах, а в овраге квакали лягушки. На какой-то миг Ярошу показалось, что это выдумка: его пребывание в Крыму, путешествие на Ай-Петри, неожиданное появление Ванжи, смерть Нины, этот уж слишком вежливый следователь — все это порождение чьей-то болезненной и жестокой фантазии. Разве не вчера он продирался сквозь эти заросли за соловьиным концертом на радость Савчуку и всем слушателям популярной передачи «Природа и мы»? Завтра впервые в жизни он увидит море и начнет работать над выношенным в мечтах звукофильмом, а еще запишет голоса чаек.
Треснула ветка. Сзади, жадно вдыхая полной грудью ночные запахи, стоял Ремез.
Ярош вздохнул.
— Тут спуск, — сказал он. — Будьте осторожны.
Они сидели под дубом, слушали соловьев, а внизу, почти невидимый за прибрежным кустарником, бесшумно катил воды Днепр.
— Хорошо, ох как хорошо, — тихо говорил Ремез. — Честное слово, хочется забыть о всех хлопотах, раствориться в этой красоте.
— Как в песне: «Ночь стоит лунная, ясная, звездная...» — не удержался Ярослав. — Можно иголки собирать, можно — доказательства. Или вы не для этого сюда приехали?
Ремез бросил на него насмешливый взгляд.
— Разумеется, — сказал он. — Человек создает обстоятельства, но и сам от них зависит.
— Ну и как? Прояснились обстоятельства? Теперь вы уже можете сформулировать обвинение?
— Кому?
— Мне. Кому же еще. А впрочем, извините, я забыл, что на вопросы не имею права.
 
Ремез поднялся, зябко повел плечами.
— Нарву ромашек, — сказал он. — Моя Лиза пойдет в атаку: где был? А я ей букет ромашек...
Соловьи приумолкли. Ударила крыльями сова. Ярош лежал на увлажненной росой траве, смотрел, как меркнут, растворяются в вышине звезды. Вспомнил, что дома не знают, где он, и, наверное, мать не спит, прислушивается, когда скрипнет дверь. Мог бы и предупредить.