Антология советского детектива-39. Компиляция. Книги 1-11

― Зло, а не люди, ― возразил Алик. 
― Люди, творящие зло, ― не люди. 
― Тогда и ты не человек, ― решил Смирнов. ― И я должен тебя уничтожить. 
― Не сможешь, Саня. ― Виллен был спокоен, рассудителен, несуетлив. Хорошо подготовился к разговору. ― Не дам я тебе такой возможности. 
― Ты их навел на Столба, ты им разъяснил, что он сделал отначку. Ты, вручив Цыгану пистолет, спровоцировал перестрелку, в которой Цыган был убит. 
― Тебе ли, профессионалу, не знать, что все это недоказуемо! Украл у меня пистолет Цыган, украл, и все дела. Единственное, что ты можешь мне пришить, ― незаконное хранение огнестрельного оружия. Да и то не мне одному. Пистолет-то наш общий с Алькой был. 
― Угрожаешь, Робин Гуд вонючий?! ― опасно полюбопытствовал Смирнов. 
― Не угрожаю, нет. ― Виллен же был доброжелателен. ― Знакомлю вас с истинным положением дел. Да, кстати, Куркуля вы уже взяли? 
― Он застрелился, ― сказал Смирнов. ― И пацана хорошего, Стручка, застрелил. 
― Очень мило, ― резюмировал Виллен. 
Алик поднялся с дивана и попросил его: 
― Встань. 
― Пожалуйста, ― весело согласился Виллен. Он знал, что сейчас Алик ударит, но не боялся этого. 
Алик ударил его в челюсть. Виллен осел на пол. Прилег. 
― Зря руки мараешь, ― огорчился за Алика Смирнов и стал глядеть, как будет очухиваться Виллен. 
Виллен открыл глаза, перевернулся на живот, встал на четвереньки. Цепляясь за столешницу, поднялся. Поморгал глазами, подвигал челюстью, проверяя сохранность. Как ни в чем не бывало спросил у Смирнова: 
― Ты-то что ж хорошего пацана не выручил? 
― Не сумел, ― признался Смирнов и, хлопнув ладонью о стол, добавил: По недомыслию. 
― Не огорчайся, ― утешил его Виллен. ― Не было хорошего пацана. Был маленький подлый вор. 
― Тебе все люди отвратительны, да? ― вдруг понял Алик. 
― Не все. Но большинство, ― подтвердил Виллен. 
― И мы ― в большинстве? ― Алик хотел знать все до конца. 
― Пока что в меньшинстве, ― ответил Виллен, хихикнул и скривился: мелкое трясение челюсти, необходимое для смеха, вызывало острую боль. Подождал, пока боль уймется, и продолжил: ― Поэтому и не хотел, чтобы вы докопались до всего до этого. Знал бы, что ты, Саня, Леркино письмо у Цыгана найдешь, хрена с два бы я вам фотографию с ее надписью показал... 
― Знал бы, что я в старое дело нос суну, ты бы Елену с меховой фабрики уволил, ― продолжил за него Смирнов. ― Знал бы, что мы пистолет найдем, шурупчик бы заменил. Знал бы, что эксперты все до точности определят, труп ногой не переворачивал бы... Ты что, садист, Виллен? 
― Нет. Просто проверить себя хотел ― ужаснусь ли. 
― И не ужаснулся, ― докончил за него Алик. 
― И не ужаснулся, ― согласился Виллен. 
― Пошли, Алик. ― Смирнов поднялся. ― Существуй, Виллен. 
Совсем стемнело. Они вышли из калитки и увидели Валерию. Ее белое платье светилось в ночи. Она сидела на лавке у штакетника. 
― До свидания, Валя, ― попрощался Алик. Смирнов промолчал. 
...Вышли на Красноармейскую и свернули на Малокоптевский. У дворовых ворот остановились, а во дворе опять танцы. Они стояли, смотрели, слушали. 
― Как она теперь жить будет? ― спросил Алик. 
― Кто? ― не понял Смирнов. 
― Валерия, ― пояснил Алик. 
― Ри, ― вспомнил Смирнов. 
  
Анатолий Степанов
 
Привал странников. Вечный шах
   
Привал странников
 
Поезд был скорый — теперь все скорые, но медленный, грязный и шумный, как все южные поезда. До Москвы дополз кое-как.
Смирнов, увидев сквозь мутное, узорами, стекло приближающиеся узкие перроны Курского, взял палку, взял сумку и вышел в тамбур. Открыв дверь, проводница протирала поручни. Смирнов дождался полной остановки и, хромая привычно, спустился в полутемный тоннель.
Смирнов не любил этот новый Курский, не нравился он ему. В раздражении миновав необъятный зал, он выбрался к стоянке такси. Выгода непрестижного поезда: строй машин и кучка таксистов стоял в ожидании пассажиров. Смирнов подошел к головному таксомотору и громко спросил у кучки:
 
— Кто на очереди?
На мягких кроссовках подошел парень в травленых джинсах, в оранжевой куртке с выведенной умельцами Рижского рынка надписью "Хонда". Совсем молодой паренек.
Паренек подошел, остановился и изучал Смирнова, вертя на указательном пальце ключи. Привычно-некурортно-загорелое лицо, рубашка, застегнутая на все пуговицы, неопределенный пиджак с затертой орденской планкой, отечественные портки, отечественная обувка. Вроде лох из Мухосранска. Но фирменная кожаная сумка через плечо, но легкая камышовая трость с монограммами… Ничего не поняв, водила полез к баранке. Непроизвольно покряхтывая, Смирнов устроился на заднем сиденье.
— Куда едем, батя? — игриво осведомился парень.
— Куда укажу, пасынок, — поставил его на место Смирнов и, выдержав паузу, дал начало маршрута: — Развернись на Садовом и через Обуха, на бульварное кольцо.
От всесоюзной суеты Садового кольца к московскому уюту кривых улочек и переулков. Дом родной. Он дома. Последний подъем Яузского бульвара, Покровский, Покровские ворота, Чистые пруды. После Трубной Смирнов попросил:
— Сейчас в переулок направо… — Шофер исполнил. — А теперь налево…
Желтое здание стояло на месте. Они развернулись на Каретном и доехали до Пушкинской площади.
— Вниз по Горького, — приказал Смирнов.
Телеграф, "Националь", Университет. У Библиотеки Ленина Смирнов скомандовал еще раз:
— С Лебяжьего на Ленивку и по набережной.
— А с Лебяжьего проезд уже пять лет как закрыт, — с плохо скрытым торжеством объявил водитель.
— Ну тогда с Волхонки.
По крутому переулку вскарабкались к шестиэтажному, громадному здесь дому. Смирнов выбрался кое-как, отстегнул трешку, спросил на прощанье:
— Так и не догадался, кто я?
— Не-е… — признался водитель.
— Думай, молодой, думай. Молодым много думать надо.
И захлопнул дверцу.
Лифт, слава богу, работал. Смирнов поднялся на пятый этаж. Нужная ему дверь была заново обита, и на ее темно-бордовой шкуре сиял мягким блеском старинный звонок с вежливой надписью: "Прошу крутить". Раз просят, Смирнов крутанул. И будто ждали: дверь тотчас открылась.
— Ну, входи, — предложил здоровенный мужик в майке и шортах. — Я тебя с балкона увидел.
— Хорош! — решил про него Смирнов и вошел. Обнялись как положено. Оттолкнувшись друг от друга, чтобы обоюдно рассмотреть получше. Смирнов добавил к первому впечатлению: — Но пузо.
— На себя посмотри, сельский житель! — обиделся хозяин. — Пиджачок и штанцы со своего огородного пугала снял, что ли? Как тебя такого Лидка выпустила в Москву?
— Я пенсионер, Алька, — напомнил Смирнов. — И вид у меня должен быть пенсионерский. Это ты у нас все мальчуганом прыгаешь. — И повторил: — Но пузо.
— Грубо, — решил тот, кого назвали малоподходящим к его летам именем Алик, и предложил: — Можешь душ принять с дороги.
— С удовольствием. Только сначала апартаменты покажи. Первый раз я же здесь у тебя.
Походили по квартире, и Алик хвастался тем, как он в отличных условиях живет в сердце любимой старой Москвы. Минут пятнадцать хвастался, выводил на балкон, показывал Кремль, кивал на Москву-реку, махал руками.
Потом Смирнов помылся, переоделся в подготовленный женой московский наряд, и они уселись на кухне. Алик оглядел Смирнова в светлых брюках, в летних тряпичных туфлях батумского производства, в рубашечке с карманчиками, погончиками и лейблом и одобрил:
— Другое дело. Чувствуется Лидкина рука. — И разлил по первой.
 
— Не рано ли? Нынче позволено только с четырех часов.
— В ресторанах с двух.
— Тогда будем считать, что мы в ресторане. — Смирнов поднял рюмку. За встречу, Алик.
Выпили и загрустили.
— Кисло мне, Алька, — сказал Смирнов. — Третий год, как уехал из Москвы к морю, век свой доживать. Но не доживается, понимаешь, не доживается! Лидке там хорошо, возится по хозяйству, цветы сажает, помолодела, поздоровела, общественной работой увлеклась. Первый там человек, ее все знают. А я на лавочке сижу. Летом курортников разглядываю, зимой — море. И по Москве тоскую. Зимой и летом. И весной, и осенью. Я сейчас к тебе на такси ехал, на контору глянул.