Антология советского детектива-39. Компиляция. Книги 1-11

― У нее парень есть. Мой приятель, ― расхрабрился Тимка. 
Алик поднял стакан с остатками водки и обратился к столу чемпиона: 
― Выше знамя советского спорта. 
Чемпион долго смотрел на Алика неразумным взором и медленно поднимал стакан. Поднял, наконец, выпил и направился в стойке, которая была чуть ниже его плеч. 
― Доня, три по сто! ― приказал чемпион, но парень, очередь которого подошла, легонько отстранил чемпиона от стойки. Высокий легкий координированный парень ― горожанин. 
― Ты знаешь, кто я? ― сурово спросил чемпион. 
― Знаю, ― спокойно ответил парень. ― В очередь вставай. 
― Знаешь, а не уважаешь! ― укорил чемпион. 
― Пьяного ― не уважаю. 
― А если я тебя пополам разорву? 
― А если я тебе по шее? 
― Да, молодежь пошла... ― огорчился чемпион и стал в очередь из трех человек. 
Наблюдавшие за жанровой сценкой Алик и Тимка успокоились и приступая после водки к пиву, вальяжно поменяли позы. 
Нога Алика ткнулась под столом во что-то мягкое. Что-то мягкое заворочалось под столом. 
― Собака, что-ли? ― удивился Алик. 
― Черт его знает. Может и телок, ― философски заметил Тимка. 
Грязная рука снизу откинула край клеенки. Противоестественное рыло возникло из-под стола. 
― Ребятки, ― слезно сказало рыло, ― оставьте пивка хлебнуть. 
Ах, танцы на шоссе! Баянист запрокидывал голову и наяривал вальсы, фокстроты и танго. Наяривал до того однообразно, что трудно было разобрать, где вальс, где фокстрот, где танго. Местные рослые девчата в цветастых и темных пиджаках, открячив зады, трудолюбиво и истово исполняли все танцы. Подружка с подружкой. Мелкие по сравнению с москвичами парни, терпеливо щелкали семечки ― ждали своего послетанцевого часа. Каждые три минуты на танцы набегали два ослепительных огня: на Москву мчались молоковозы. Не прекращаясь, танцы сваливались на обочину. 
Алик в конце концов затосковал. Потрещав в кармане бумажками, он подозвал Тимку. 
― Тима, чайная еще работает? 
Ничего-то не надо было объяснять Тимке. Сокращая разговор, он предложил: 
― Давай половину, сбегаю. 
Алик беспокойно ждал его, когда подошла Ася. 
― Александр Иванович, потанцуем! 
Они прошлись в прыгающем фокстроте. Ася смотрела на него, как хозяйка. 
― Вы на комбинате ужасно серьезный. 
Алик ждал Тимку, и поэтому по небрежности ответил невежливо: 
― Уж какой есть. 
― А здесь простой, веселый, ― она не хотела замечать грубости. 
― Парень я простой, провинциальный, ― пропел Алик, точно попадая в баянистову музыку. Под эту музыку получалось все. 
― Уж до того простой, уж до того провинциальный! ― сказала Ася грустно. 
― Александр, пошли! ― крикнул Тимка издалека. 
― Вы меня извините, Асенька. ― Алик остановился и слегка прижал ее к себе. На миг ощутил ее груди, учуял острый запах волос и захотел, чтобы так было долго. 
― Идите, ― сказала она. ― Идите. Только не напивайтесь. 
Он хотел обидеться, но уже не хотел оставаться. Ничего не сказав, он кинулся в темноту на Тимкин голос. 
Они сели у овражка. Снизу несло нежной травяной прелью. Тимка и стакан принес. Алик принял дозу и лег на спину. Тимка звучно принял свою. Алик закрыл и открыл глаза. Звездный небосвод дрожал над ними. Они лежали на траве, и опять для них стала слышна жалобная гармоника, и шум молоковозов, и пронзительные вскрикивания простодушно кокетничающих девчат. 
Тимка выпил из горлышка и закашлялся. Откашлявшись, сказал: 
― С приветом. ― И утер слезы. ― А теперь ― с новыми силами ― на танцы. Девки дуньковские ― персики! Щипай ― не ущипнешь. Лучше лапать. Сэло!.. 
Они игриво зашагали на звук гармошки. Отработав последний номер, гармонист застегнул гармошку и пошел спать. Стали потихоньку разбредаться и девчата. 
― Пошли, пошли! ― Тимка дергал Алика за рукав. ― Вон две курочки потопали! Ничего себе, слово пролетария! 
Они догнали курочек, которые топали довольно быстро. 
― Разрешите присоединиться. Скучаем, ― взял быка за рога Тимка. 
Девчата молчали. Тогда он продолжил: 
― Мой друг Александр. Большой человек. Хочет жениться. ― Тимка вздохнул и добавил: ― Я тоже холостой. 
 
Алик изучал обветренные свежие девчачьи лица. Лица были строги и, по дуньковскому этикету, ничего не выражали. 
― Холостая жизнь тяжела, ― продолжал Тимка. ― Один в поле не воин. Своя рубашка ближе к телу. А рубашку-то постирать некому и чего другое справить тоже. Девочки, выходите за меня замуж! 
Тимка попытался было облапить ближайшую, но отдернул руку, потому что девицы вдруг оглушительно рявкнули частушку: 
Цветет в Тбилиси алыча 
Не для Лаврентья Палыча, 
А для Климент Ефремыча 
И Вячеслав Михалыча! 
― Тима, я пойду, ― попросился Алик. 
― Не понимаешь своего счастья, а еще высшее образование имеешь! Нет, весь я не уйду! ― решил Тимка и сделал Алику ручкой! Гремели частушки! 
Спать не хотелось, и Алик пошел по деревне. Он шел по шоссе, считая звонкие свои шаги и дошел до окраинного холма, где гулял ветер. Он стоял на ветру, спиной к деревне и слушал далекие частушки, шум деревьев, печальный паровозный крик. Что-то ткнулось ему между лопатками, и сердце оборвалось от ужаса. За спиной стояла Ася. Она была в резиновых тапочках, вот в чем дело. Она протянула ему руки, и он взял их в свои. 
― Саша, Саша, ― сказала она, и он задохнулся. 
Потом они лежали на его куртке. Под курткой была свежескошенная трава, и пахла она позабытым детством. На востоке небо уже серело, а звезды блекли. Ася мерзла и старалась спрятаться в его руках, в его ногах. И говорила с закрытыми глазами. 
― Я счастливая сегодня. А ты? 
― А я ушел от своего счастья. Так сказал Тимка. 
― Тимка ― дурак и нахал. Не обижай меня, Саша. 
― Глупенькая моя, ― сказал он, потому что это надо было сказать. 
― Я хотела этого с тобой, ― призналась она. 
― Тебе холодно. Пойдем, я провожу тебя, ― предложил он. Ася вздохнула, открыла глаза, жалко улыбнулась и села. 
― Пошли. 
У избы он поцеловал ее. Она вяло ответила и ушла. До своей избы он бодро бежал и с радостью проник в вонючее тепло. 
Алик трясся на тракторной телеге и жалел себя. Жалел, потому что по глупости не взял из Москвы резиновых сапог, потому что выпитое натощак молоко бурчало и переливалось в животе, потому что на жестком неровном тюфяке спал всего три часа. 
Лес был хорош. Трактор остановился. Алик спрыгнул на землю, и ботинки его ушли в зеленую траву и невидимую воду. 
― Я ж говорил: без резиновых сапог не проживешь! ― обрадовался Тимка. 
― Много говоришь, Тимофей, ― сказал пожилой щуплый мужик и протянул Алику пару высоких галош. ― Для тебя прихватил, если грязно будет. 
― Много говоришь, Тима, много говоришь! ― Алик ликовал и влезал в галоши. ― Уж не знаю, как благодарить, Петрович. 
― Веревочкой подвяжи, грязь галоши засасывает. Опять одни ботиночки останутся. ― Петрович протянул Алику кусок бечевки. 
― Спасибо, Петрович, полбанки с меня. 
― С ним разопьешь. ― Петрович ткнул пальцем в Тимкин живот и отошел к трактористу, который, отыскав место повыше и посуше, обихаживал там себе ложе из брезента, для того, чтобы лежа, с комфортом наблюдать, как будут корячиться с бревнами нахальные языкастые москвичи. 
― Ну, Александр, отмочил ты с банкой! ― Тимка кис со смеху. Петрович же запойный! Он и в деревню ехать согласился, чтобы ее, заразу, и не нюхать! 
― Предупредить не мог? ― обиделся Алик. 
― Не успел, ― оправдался Тимка. ― Ну-с, граждане, белыми ручками за черные бревна, и ― раз!.. 
Бревна лежали вразброс. Как срубили их осенью, как очистили от ветвей, так и оставили. Бревна привыкли здесь, вросли в вялую серую землю. 
 
Сначала раскачивали и выворачивали из земли, потом тащили по скользкой траве, затем по двум слегам закатывали на тракторную телегу. За полчаса вшестером ― девять кубов.