Антология советского детектива-39. Компиляция. Книги 1-11
«...если я и вышла за Егора Дмитриевича Карелина, то сделала это за его преданность и доброе ко мне отношение. Человек он был превыше всех похвал, и я хоть без любви шла за него, но ценила и уважала, и память о нем для меня свята. О сделанном я никогда не сожалела, видно, не судьба было свершиться нашему с Вами союзу, и потому, хоть и горестно мне отказывать Вам, но что делать — поздно теперь, дорогой и бесценный мой друг...»
Дальше шло описание жизни дочери, а затем послесловие:
«...постараюсь, голубчик мой, если будет возможность, взять у отца Алексия Ваш ларец. Только сейчас послать за ним невозможно, хоть и есть кого. Скажите отцу Алексию, пусть он понадежнее его спрячет, а я при первой оказии постараюсь его забрать».
Бурмин оторвался от бумаг.
— Так что же вы, Иван Иванович, нашли здесь такого, что мешало вам отдать эти материалы ну хотя бы в архив?
— Да вот про этот самый ларец. Ведь когда тут клад-то муренинский искали, я побоялся их отдать: известно было, что отец Алексий у папаши на руках скончался в церкви. Они там в это время вдвоем были. Только мой батя клялся, что никакого сундука, ни ларца с драгоценностями в глаза не видел. Я ведь, если бы что такое было, не понес вам эти бумажки. Ведь верно? Вы-то хоть мне верите?
— Верю вполне, Иван Иванович, и даже знаю, что в ларце том ни золота, ни серебра не было.
— Неужто его нашли? — обрадовался Иван Иванович. — А что же там было?
— Насколько я знаю, пока ларец не найден. Но что в нем были книги и бумага, этому есть доказательства. А вам спасибо за письма. Вы можете мне их доверить?
— Забирайте, на что они мне? Раз вам нужны, то и хорошо.
Бурмин сложил бумаги.
— Иван Иванович, а когда отец Алексий скончался, где были его жена и дочери?
— Жена вскоре после него померла. А дочери замуж повыходили и уехали. Одна-то в Новгороде живет, а вторая, кажется, в Пскове.
— Вы говорите, отец Алексий в церкви скончался, а мне рассказывали, что он пчеловодом был.
— А как же? Был. Потом его упросили в церкви послужить, когда ее открыли. Так он и служил помаленьку.
— А что потом с дочерьми его стало, вы знаете?
— Откуда мне знать?.. Не слыхивал ничего больше. Я вам вот что скажу: тут у нас в музее работает один чудак, мы его так и зовем музейщиком. Он до войны в школе у нас работал. Тогда еще был человек как человек. Так вы с ним поговорите, он ведь с сестрами-то с обеими знакомый. Он меня еще до войны все об них выспрашивал, интересовался, познакомиться хотел. А когда они сюда приехали на отцову могилку, он тут как тут. С Манькой-то у него вроде чего и было... она тут погостила... Он, может, вам об них чего и скажет.
У СТАРОЖИЛА
В материалах опроса жителей и в документах о действиях партизан Бурмин обратил внимание на фамилию Грюбель.
Оказалось, что «консультант по русским», как его назвал пленный немец, прекрасно знал район Больших Камней и Старицкое. В то время как этот район был в руках партизан, Грюбель с группой войск пытался прорваться к Старицкому монастырю. В рассказах жителей, помнивших старые времена, тоже встречалось имя Грюбеля — управляющего имением Муренина.
Бурмин решил сходить в село Татаринцево, повидаться с Федором Сидоровичем Зубовым, старожилом Больше-Каменского района. Бурмин застал его в саду — он хлопотал возле ульев, одетый в светлую куртку и белый картуз.
— Подожди, добрый человек, во дворе, боюсь, как бы тебя пчелы не обидели.
— Федор Сидорович, мне посоветовали обратиться к вам. Я интересуюсь историей жизни помещика Муренина. Вы его, наверно, помните?
— Как же. Очень даже хорошо помню. А вы кто будете?
— Я работник музейного фонда, собираю исторический материал о вашем районе.
Бурмин достал удостоверение, Зубов рассмотрел его внимательно.
— Стало быть, о Муренине будет разговор?
— Не только. И о партизанах. Вы ведь тоже бывший партизан?
— Было такое... Ну что ж, пойдемте в избу. И фотокарточки посмотрите.
Зубов уселся напротив Бурмина:
— Вы что же, на пленку записывать будете?
— Нет. Просто побеседуем.
— Меня давешним летом на пленку комсомольцы записывали. В музей ее отдали при районном центре... Так с чего начинать-то?
— Лучше с того времени, когда вы Муренина знали. А может, вы и управляющего помните?
— Как же, помню, хотя я тогда еще мальчишкой был. Он все больше верхом разъезжал. Строгий такой мужчина, совсем молодой. Всегда в шляпе и в перчатках. А в руке хлыст. Усы носил, но без бороды. По-нашему чисто говорил... Он, похоже, в свою Германию сбежал, как война началась, пропал сразу из усадьбы.
— Он был женат?
— Нет. Какое там! Соседского бедного помещика дочка ему, видно, приглянулась, он все туда ездил. Пожениться не успели, война их разлучила.
— А Кузьму Бородулина вы помните?
— Помню и дядю Кузьму. Он, бывало, нас, ребятишек, увидит, яблоками угощает — полные пазухи насыплем...
— Может, помните или слышали от других про последние дни жизни Муренина и Бородулина?
— Когда тут банда Полищука орудовала, батя мой запряг лошадь и велел брательнику ехать за барином и Кузьмой, спасать их. Брат и привез обоих в лесную сторожку. Я-то в ту пору увечный был, ногу сломал, от военной службы меня отстранили — в сторожке этой жил. Там всем места хватило — в одной половине барин с Кузьмой, в другой — мы.
Барин из избушки редко выходил, и с нами почти не разговаривал. А как-то раз сказал Кузьме, что, мол, умрет скоро — сон ему, вишь, привиделся, будто матушка за ним приходила. И отослал Кузьму в имение. А потом мы услыхали: Кузьму убил кто-то прямо на крыльце. И еще слушок прошел, что в то утро к имению на лошади приезжал управляющий муренинский. И вот в чем загвоздка — сразу как сквозь землю провалился, а лошадь возле усадьбы осталась. Куда управитель делся, неведомо.
Как узнал про Кузьму барин, язык отнялся, уставился в потолок, один глаз ворочается, а другой как у мертвяка. Мы хотели его на деревню отвезти, да трогать побоялись. А ночью он и преставился.
— Не знаете, какие вещи после него остались?
— Какие там вещи! Одежа старая да еще иконки. Вот и все имущество... Ай нет, забыл! Еще списки какие-то мы нашли. А усадьбу его всю порушили, там, видать, Полищук погостил. Ничего целого не осталось, все побито. Потом бабы этого дому барского боялись, поговаривали, будто вечером видели там барина всего в белом и Кузьму. Привидения, стало быть... Дом года полтора стоял. Видать, там клад какой искали: все полы разворотили, стены исковыряли. Да одной темной ночью пожар случился. Шибко горело! Камень потом растащили, головешки на дрова перевели.
— Кто-нибудь из муренинской родни приезжал после смерти барина?
— Вот этого не знаю. Пожалуй, никто не был, а то бы слух прошел. Поди, наладились все в заграницу вместе с богатством.
— А в наше время, теперь, никто не объявлялся?
— Пока в Камнях жил, никого не было, а теперь не слыхивал про такое.
— Федор Сидорович, во время Отечественной войны не приходилось вам слышать фамилию Грюбель?
— Так это управляющего Мурениных фамилия.
— Есть сведения, что какой-то Грюбель пытался прорваться в Старицкое с группой фашистов, но их захватили партизаны, а фашисты потом их все же отбили.
— Да. Захватить захватили, но не удержали. Я тогда в другом месте с заданием был. А вот тот ли Грюбель, что у Мурениных служил, не скажу, не видал. Хоть и говорили, что шибко этот немец на управляющего смахивал. Да разве его узнаешь, столько лет прошло. Я думаю, обманулись. Зачем управляющий сюда полезет? Да и стар он был, чтобы воевать, ему тогда было, должно быть, за пятьдесят.
— Тут у вас еще бывший учитель-герой был?
— Это какой такой учитель?
— Он теперь в музее работает. Лисовский.
— Этот контуженый? Я об нем ничего не знаю. Из него слова не вытянешь. Ни с кем по душам не поговорит. Мы уже и так к нему и этак, а он все молчит. Может, война так человека пришибла.