Антология советского детектива-39. Компиляция. Книги 1-11
— Хорошо начали, посмотрим, как окончим, — усмехнулся он сердито.
— Хорошо окончим, — заверил я. — Я вам точно говорю, что хорошо окончим. Вы ведь у нас впервые, а я на этом стуле кое-кого похлестче видел. И вот когда они доспевали до вашей нынешней стадии, то, как правило, делали следующую ошибку. Вот как вы сейчас.
— Какую же это ошибку я сотворил сейчас, желательно узнать?
— А ту, что вы меня глупее себя считаете. А это неправильно. Вы кого угодно спросите, вам всякий скажет, что я вас не глупее. Ваше единственное преимущество в том, что вы знаете, с кем и как обворовали квартиру, а я— нет. Пока. Но я это обязательно узнаю, все и выяснится, что вы остались в дураках… А в доме вашем летом детишки будут отдыхать. Вот так-то! Тогда и поймете, кто из нас глупее…
— А я как раз и не понял, почему это вы мой дом конфискуете.
— Так я просто постепенно подвожу вас к пониманию всей проблемы в целом, чтобы вы меня дураком не считали.
— А тебе это никак обидно? — спросил со злой улыбкой Мельник.
— Нет, что вы! — замахал я руками. — Это нам с вами мешает правильно работать. А теперь слушайте меня внимательно — я расскажу, что вы думаете о сложившейся ситуации. Во всяком случае, что должны думать.
— Очень даже интересно узнать, чего я там себе думаю, — сложил на груди огромные руки Мельник.
— Думаете же вы вот что: спалили мы вас дотла — ни отпереться, ни отказаться. Изобличают вещи, которые мы нашли у вас, опознают Поляков и ребята, которым вы продали магнитофон. Так что отвечать придется — это уж как пить дать. Теперь вам надо решить вопрос-сдавать поделыциков или все взять на себя. Но вопроса такого для вас нет — надо брать на себя. Все резоны на то: во-первых, вор-одиночка получает наказание меньше. Во-вторых, компаньоны ваши — наверняка судимые и пойдут как рецидивисты, а вы привлекаетесь впервые — значит, вам от суда снисхождение. Наконец, все вещи возвращены — гражданский иск будет три копейки. Так что получите в суде года два, хорошо поработаете в колонии, лета у вас почтенные, глядишь, вскорости клубнику у себя на грядках можно сажать. Точно все изложил?
— Адвокат! — мотнул головой Мельник. — Тебя бы в суд моим защитником…
— Не могу. А работки побольше вашему адвокату подкинуть я постараюсь.
— Эт-та я вижу, — тяжело вздохнул Мельник.
— Да-а. Так вот, может быть, оно бы так и построилось, да скрипочка вмешалась.
— Скрипочка? — удивленно поднял на меня глаза Мельник.
— Да, скрипочка. О которой вы думаете, что ее за червонец купить можно. На Неглинке.
— А что скрипочка? — катанул на щеках желваки Мельник.
— А то, что вы из-за этой скрипочки отнесены теперь к категории особо опасных государственных преступников.
Мельник тяжело, медведем встал со стула, наклонился над столом, с сипением сказал:
— Ты, начальничек молодой, шутки со мной не шути. И на пушку меня не бери. Молоко еще на губах не обсохло…
Я засмеялся. Не знаю, может быть, если бы я рассердился, или уткнулся в протокол, или стал бы кричать — может быть, он бы мне не поверил. Но я только засмеялся.
— Эх, Степан Андреевич, в том-то и беда, что не шучу я. Вы ведь все время на 144-ю статью рассчитываете — кража личного имущества, мера наказания — максимум до пяти лет. А скрипка-то государственная, за нее только страховая цена 300 тысяч золотых рублей назначена. Хищение в особо крупных размерах. Это и статья другая, и не только конфискацией она пахнет…
Мельник сел на стул, даже не сел, а тяжело плюхнулся. Он хотел что-то сказать, но рот открывался, бессильно шевелились губы, алебастром затекало лицо. Долго сидели мы молча, и ничто не нарушало тишины, кроме сиплого, с присвистом дыхания Мельника. Потом он сказал тусклым голосом:
— Понял я все. Пришить мне дело хотите.
— Не надо, — махнул я рукой. — Ну чего снова переливать из пустого в порожнее? Вы мне теперь, Степан Андреевич, будете первым помощником по розыску скрипки…
— Вона как! Это почему еще?..
— По логике. Как я понял из нашего разговора, вы совсем не представляли ценности этой скрипки. А существует всего три мотива, по которым могли ее украсть: чтобы уничтожить, чтобы спрятать в виде сокровища или чтобы переправить за границу. Продать ее в нашей стране невозможно — такие скрипки наперечет, их знают в лицо, как знаменитых людей. Поэтому либо расскажите, кто вас навел, либо…
Мельник встал и срывающимся голосом крикнул:
— Никто не наводил. Один я был! А скрипку не брал!..
— Ну, сядьте, сядьте, пожалуйста! И сцен мне трогательных не устраивайте! Ребенку понятно, что орудовала шайка, а вы мне тут ерунду порете и хотите, чтобы я вам помог от наказания уйти. Дудки! Или все расскажете, как было, или мы вас будем считать организатором кражи скрипки.
Мельник помолчал, потом угрюмо сказал:
— Мне подумать надо.
— Это пожалуйста, — согласился я, твердо зная, что у Мельника выхода нет. — Только думайте быстрее — вы тоже заинтересованы в том, чтобы мы изловили ваших сообщников.
— Не было у меня сообщников, — сделал последнюю попытку Мельник.
— Это вы бросьте, Мельник. Не заставляйте меня поминутно уличать вас во лжи. Вы уже старый человек, мне даже совестно. Мельник усмехнулся:
— Работа у тебя такая — за людей совеститься. Как у попа…
Комиссар отбивался по телефону:
— Да, очень я ценю и уважаю наших розыскных собак… Конечно… Но я не председатель Моссовета… А в исполком с ходатайством об отводе участка вошли… Ага — очень остроумный совет… Вот слушай, Кузнецов, у меня тридцать шесть офицеров на очереди за жильем, так что я сначала на этот вопрос употреблю свое влияние… А собачки подождут немного… Ну, давай, привет…
Комиссар положил трубку и спросил меня:
— Так, сколько их, по-твоему, было?
— Не меньше двух наверняка.
Комиссар почесал щеку тупым концом карандаша, задумчиво, будто вспоминая, сказал:
— Помнится мне, кто-то когда-то голову давал на отрез, что там побывал один человек. Я принужденно улыбнулся:
— Что делать — я задним умом крепок. Как говорит про меня Лаврова — ль эспери де эскайе.
— Это что? — с интересом посмотрел на меня комиссар.
— По-французски значит «лестничный ум».
— А! Ну да, эскалатор — лестница! — сообразил комиссар. — А она что — только говорит или думает так же?
— Трудно сказать. Наверное, думает.
— Это плохо. Подчиненные должны уважать начальство — тяготы служебные кажутся много легче.
— Ага! — радостно заухмылялся я. — По себе я это давно заметил.
Комиссар сказал:
— Так что ты своим эскалаторным умом надумал?
— О том, что Мельник провернул такую акцию один — и говорить нечего. Скорее всего, его использовали как инструмент…
— Это в части организации преступления. А в реализации его? В самом факте кражи сколько человек участвовало? Ведь очистить квартиру Мельник мог и один?
— Не думаю, чтобы он в квартире был один. Во-первых, из трех скрипок в доме вор безо всяких сомнений взял самую ценную. Во-вторых, отпечаток ноги Мельнику не принадлежит — ботиночек аккуратный, сороковой размер.
Комиссар побарабанил толстыми короткими пальцами по столу, пригладил белесые прямые волосы, посмотрел своим хитрым зеленым глазом на меня вприщур:
— А я допускаю, что Мельник вообще не притрагивался к скрипке.
— А как же?
— Не знаю, — пожал плечами комиссар. — Допускаю, что те, кому нужна была скрипка, оставили ему, как всякому наемнику, взятый город на разграбление.
Зазвонил телефон. Комиссар снял трубку:
— Слушаю. Ну? У меня. А что такое? А-а, это всегда надо приветствовать. Доставьте его прямо ко мне.
Комиссар положил трубку и, подняв палец, значительно сказал:
— Арестованный Мельник просится на допрос. Но с тобой, видишь, не захотел разговаривать, а изъявил пожелание дать показания главном генералу в МУРе. Удовлетворим просьбу?
— Обязательно.
Комиссар надел очки, весело взглянул на меня: