Антология советского детектива-39. Компиляция. Книги 1-11
— А вам положено?
— Положено, положено, — успокоил его Виктор.
— Сейчас проверим, — привратник отошел к столу, снял трубку с телефонного аппарата без диска и потребовал назваться: — Фамилия, как?
— Кузьминский, — улыбаясь, признался Виктор.
— Кузьминский, — сказал в трубку привратник и, выслушав ответ, подчинился. — Есть — поднял глаза на Виктора с сожалением:
— Велено пустить.
В прихожей Алена ткнулась губами в щеку, подбородок — целовала, попутно крича кому-то в открытую дверь обширной гостиной — репетиционной:
— Братцы, писатель Витька к нам пришел!
В гостиной находилась вся Аленина команда. Ему бы догадаться: видел же на улице внушительный ряд трепаных автомобилей иностранного производства (какой нынче артист без иномарки), твердо указывавший на присутствие здесь лабухов. Лабухи возлежали в креслах.
— Тусуетесь, козлы? — вместо приветствия осведомился Виктор.
— Отдыхаем, — поправил его бас-гитара, — садись, гостем будешь.
Виктор присел на диван. Рядом угрохалась Алена.
— Ночью прилетела, утром уезжать, — сообщила она. — Ну, придумал что-нибудь для меня?
— Нет, но придумаю, — пообещал он.
— Выпьешь, инженер человеческих душ? — спросили клавишные.
— Винца налей.
Второй вокал налил стакан "Гурджиани" и протянул Виктору:
— Промочи горлышко и спой, светик, не стыдись!
Виктор промочил горлышко и заблажил диким голосом, не стесняясь:
— Нам нет преград, ни в море, ни на суше!
Нам не страшны ни льды, ни облака.
— Не надо, Виктор, — сморщившись, как от зубной боли, попросила Алена. — Хочешь, новую песню покажу?
— Хочу, — признался Виктор. Он любил эти показы. Там, в дворцах спорта, на стадионах перед тысячной толпой она яростно кричала в микрофон, ублажая полубезумных фанатов темпераментом и плюсованной страстью. А в показе — мягкие и разнообразные акценты, тихое чувство, лихое мастерство нюансов.
Алена села за рояль и, аккомпанируя себе, запела. Слушая, Виктор встал с дивана, подошел к окну и глянул вниз. Внизу последним в ряде иномарок стоял отечественный "Запорожец". Виктор вернулся на диван дослушивать песню.
Алена пела о любви. Ломая в показе модный ныне ритм морзянки, она просто пела о мальчике и девочке, которым так трудно любить друг друга.
Жалко было мальчика и девочку. И потому, когда песня кончилась, Виктор сказал:
— Замечательно, Ленка.
— Правда? — робко удивилась поп-звезда и очень обрадовалась.
Сидели за столом, попивали винцо, лабухи трепались на собачьем своем языке, а Виктор улыбался, до конца расслабившись. В половине десятого Алена, услышав одиночный получасовой удар старинных напольных часов, скомандовала:
— Закругляемся. — И поднялась из-за стола.
— Лене завтра надо хорошо выглядеть, — объяснил причину столь бесцеремонного прекращения застолья самый тихий из присутствующих звукоинженер, муж поп-звезды.
Виктор опять подошел к окну. "Запорожец" слегка отъехал в глубину переулка, в тень, подальше от яркого фонаря. Виктор решился.
Лабухи деятельно собирали свои манатки, когда он сказал им:
— Ребятки, вы бы не могли мне помочь?
— Они, в количестве двенадцати голов, ведомые Аленой, пешком спустились широкой барской лестницей и плотной гурьбой выкатились в переулок. Подростки, увидев Алену живьем, восторженно завизжали и окружили ее, размахивая бумажками, косынками, майками, на которых она должна была, обязательно должна, оставить свою драгоценную роспись. Алена вошла в интенсивный свет фонаря, образованной ею кучей перекрывая обзор "Запорожцу".
А плотная гурьба лабухов, успешно закрывая Виктора, двигалась вдоль шеренги иномарок. Иномарок было шесть, и шестеро их хозяев звучно открывали дверцы, небрежно кидая на задние сиденья свой лабужский багаж и усаживаясь на передние за штурвалы своих транспортных средств. По очереди салютуя короткими гудками героической и демократичной Алене, иномарки колонной двинулись на Полянку.
На полу двадцатилетнего "Мерседеса", шедшего в колонне третьим, лежал Виктор. У Садового колонна распалась, — иномарки поехали каждая по своему маршруту: и направо, и налево, и к Даниловской площади.
Клавишные довезли его до центра, до Армянского переулка. Выскочив из "Мерседеса" и сразу же нырнув в проходной двор, Виктор двинулся к дому закоулками, петляя как заяц — еще и еще раз проверялся. Малым Кисловским вышел к Рождественскому бульвару и, наконец, вздохнул облегченно, потому что хвоста — он теперь знал это точно — не было. Имело смысл отметить успех. Он глянул на часы. Было четверть одиннадцатого. Пустят.
Он условным стуком постучал в намертво закрытую дверь пиццерии, и податливый швейцар тут же открыл. Узнал, ощерился от удовольствия видеть Виктора — часто ему перепадало от писательских щедрот.
Поздоровавшись, Тамара у стойки, не спрашивая, налила ему сто пятьдесят коньяка и сделала выговор:
— Забывать нас стали, Виктор Ильич.
— В киноэкспедиции был, — объяснил свое долгое отсутствие Виктор.
— А что-нибудь новенькое написали? — вежливо поинтересовалась Тамара. Он в подпитии дарил ей свои книжки, а она их читала.
— Скоро напишу, — пообещал он. Он всем что-то обещал — и устроился за столиком у стойки. Под половину шоколадки "Аленка" малыми дозами (под каждый шоколадный фабрично обозначенный прямоугольник — доза), употребил за час сто пятьдесят, а потом, после недолгих колебаний, еще сто. В одиннадцать пиццерия закрывалась, и засидевшихся посетителей громко выпроваживали. На него всего лишь укоризненно смотрели. Щедро расплатившись с Тамарой, Виктор покинул заведение последним.
Поднявшись по полуподвальной лесенке на тротуар, он, особо не высовываясь, осмотрел бульвар. Пустыня. С некоторых пор Москва после десяти вечера каждодневно становилась пустыней. Разграбленный кем-то город, боящийся новых грабежей. Хотя и грабить-то уже нечего.
Виктор перебежал бульвар — ни души, ни души не было на бульваре! вбежал в арку полумертвого, ждущего ремонта дома и очутился во дворе, сплошь перегороженном заборами. Единственное, что пока строили строители в этих местах, были заборы. Русский человек терпит заборы только потому, что в них довольно легко делаются дырки. Через ведомые ему дырки Виктор просочился в сретенские переулки.
Начинался район, который выглядел палестинскими кварталами Бейрута после интенсивного обстрела израильской артиллерией. Но не снаряды и бомбы разрушили эти кварталы. Испоганили, варварски использовав эти дома, палисадники, дворы, люди, которые, сделав это, оставили сердце Москвы умирать в одиночестве.
Виктор прыгал через канавы, взбирался на кучи мусора, шагал по трубам, вырытым из земли, обходил неизвестно кем брошенные здесь тракторы и бульдозеры. Выбрался, слава богу, на сравнительно ровный пустырь перед Последним переулком.
— Кузьминский! — нервно позвал его высокий мужской голос.
В паническом страхе Виктор неловко развернулся и, зацепившись носком ботинка за торчавший из земли кусок проволоки, рухнул на битые кирпичи. Падая, увидел темного человека, бежавшего к нему через пустырь и услышал очередь, которая частыми вспышками исходила из предмета в руках этого человека. Взвизгнув, Виктор на четвереньках со страшной быстротой кинулся к спасительному железному трактору, за который можно спрятаться. Спрятался и, рыдающе дыша, вдруг понял, что не спрятался: трактор стоял посреди пустыря, и теперь человек, перестав на время строчить, обходил его, чтобы снова увидеть Виктора. Еще раз взвизгнув, Виктор метнулся в сторону, и, петляя, помчался к спасительным стенам мертвых домов. Автомат застрочил снова. Пришлось опять падать. До дыры в разрушенной стене оставалось метров десять, не более. Человек, продолжая палить, осторожно приближался. Виктор вытащил из-под мышки пистолет, снял его с предохранителя, вскочил, отпрыгивая боком, не целясь, навскидку, выстрелил в сторону автоматчика и нырнул в черную дыру.