Антология советского детектива-39. Компиляция. Книги 1-11
С прогулки возвращались девицы, привезенные из Москвы для деревенской групповки. Впереди шла ядреная, заводная, веселая девушка Лиза. Проходя мимо скамейки, зыркнула отчаянным глазом на Виктора. Комиссар и поручик украдкой глянули на сценариста: проверяли, адекватна ли его реакция. Адекватна: сценарист поднялся, потянулся, как полковник, и рванул в вестибюль.
Лиза была одна — тактичные подружки удалились. Неунывающей девушке нравилось спать со сценаристом: и просто так, и престижно, и кое-какое в связи с этим привилегированное положение.
Виктор подошел и поведал малоприятную новость:
— У меня в номере пьяный Серега спит.
— Тогда ко мне, — решительно предложила она. — Моя соседка в Москву уехала.
В номере он обнял ее и положил подбородок на ее плечо. Она тихонько расстегнула его рубашку, ладошкой провела по волосатой груди, куснула за мочку ближайшего уха и шепотом сообщила в то же ухо:
— Я соскучилась по тебе, Витя.
В дверь постучали, и ласковый детский голосок позвал:
— Лизочка, можно тебя на минутку?
— Инка-ассистентка, змея, — почти беззвучно прошипела Лиза, выпросталась из-под простыни, натянула халат, открыла дверь на малую щель и в щель выскользнула в коридор.
Поспать по-настоящему перед ночной съемкой не удалось. Виктор глянул на часы (было без двадцати семь), вздохнул, спустил ноги с кровати, и, сидя, стал одеваться. Вернулась Лиза, села рядом, сказала:
— Тебя режиссер ищет.
Он встал, натянул портки, застегнул их, наклонился и поцеловал Лизу в щеку. Извинительно поцеловал.
Режиссер обитал в апартаментах, предназначенных для знатных иностранных гостей. И коврик афганский, и телевизор японский, и креслица финские. Режиссер и оператор возлежали в ожидании Виктора в кожаных креслах. Дождались.
— Чего надо? — грубо спросил сценарист.
— Я соскучился по тебе, Витя, — повторил Лизины слова режиссер.
— А я — нет, — признался Виктор и бухнулся на диван.
— Как отдохнул? — невинно поинтересовался оператор. Проигнорировав этот провокационный вопрос, Виктор сходу, чтобы не опомнились, сделал заявление:
— Никаких существенных изменений в сцене на болоте не будет. Перелопачивать ее — значит, перелопачивать весь замысел. Этого вы от меня никогда не дождетесь, — высказавшись, Виктор победоносно глянул на собеседников. Те скалились, чем его сильно рассердили:
— Развеселились тут! Хотите снимать авторское кино — снимайте по своим сценариям!
— Чего он орет? — недоуменно спросил режиссер у оператора. — Ты спросил его переделывать сцену? — Оператор отрицательно помотал лохматой головой. — Я просил его переделывать сцену?
— Просил, — перебил вопросительный монолог Виктор.
— Виктор, ты не прав, — с лигачевскими, умело воспроизведенными интонациями возразил режиссер. — Я просил тебя подумать над ней. Ты подумал?
— Буду я еще думать!
— Я понимаю, тебе некогда было, — мягко вошел в сложное сценаристово положение режиссер. Не сдержавшись, оператор восторженно хрюкнул. В отличие от оператора, Виктор сдержался. Только подышал некоторое время достаточно бурно. Отдышавшись, спросил:
— Тогда зачем я вам?
— Легкая корректировка диалогов в связи с натурой, Витя, — объяснил режиссер.
— На съемке. По мизансцене, — решил Виктор. — Тем более, что доблестный поручик, носитель, так сказать, идеалов столь любимого тобой, Андрюша, белого движения, лезть в болото категорически отказывается.
Бунт на корабле, бунт на корабле! Глаза режиссера округлились, как у Петра Первого, он встал, прошелся саженьими (как на картине у Серова) шагами по афганскому ковру, подумал, подумал и рявкнул:
— Он у меня в дерьмо полезет, охламон трусливый!
— Я про дерьмо не писал, — скромно напомнил Виктор.
— А ты напиши, напиши, чтоб я его туда загнал!
— Ну, режиссерский норов показал, и будя! — прервал идиотский монолог оператор. — Я так понимаю, что с творческими вопросами покончено? Тогда давайте чай пить. Чаю хочешь, Витя?
— Твоего — хочу, — ответил Виктор.
Оператор понимал себя великим докой по заварке чая, и действительно был им. Он приступил к священнодействию. Все свои многочисленные индийский, цейлонский, китайский, краснодарский, черт-те какой чаи, ведро с родниковой, каждодневно обновляемой водой, электрический чайник, два заварных он хранил в режиссерских апартаментах, потому что в его люксе, выбитом у администрации в связи с необходимостью надежно хранить пленку (в холодильнике) и камеру (в спальне на отдельной кровати) на законных основаниях толклись безответственные ассистенты, которые по легкомыслию могли использовать все эти предметы варварски и не по назначению. Счифирить, допустим.
Оператор кипятил, смешивал, засыпал, заливал, накрывал, доливал, ждал. Виктор и Андрей сидели, как в театре.
— Чашки готовьте! — приказал оператор. Виктор и Андрей послушно перенесли из буфета на столик замечательные казенные чашки.
Маэстро разлил по чашкам золотисто-темный и тем не менее замечательно прозрачный чай. Попаузили, чтобы пить слегка остывший, чтобы ощущать глоток, чтобы полностью почувствовать букет. Откусили по маленькому кусочку сахарка (только вприкуску!) и сделали по первому затяжному глотку.
— Каков? — горделиво осведомился оператор.
— Ты — бог, Володя, — оценил сотворенное чудо Виктор.
И замолчали, чтобы всеобъемлюще ловить кайф. В молчании прикончили первый налив, без перерыва второй.
В башке разошлись облака и выглянуло солнышко. Пришла ясность в понимании смысла жизни. Мир стал объемным и восхитительным. Виктор откинулся, разбросал руки по спинке дивана и вдруг вспомнил:
— Володя, ты, когда на эту дурацкую подсечку в дырку смотрел, ничего такого не заметил?
— Да вроде ничего. Правда, я его с крана сразу же довольно крупно взял и так вел до конца. Ты комбинаторов порасспрошай, если надо, они для режиссерской понтяры общак в рапиде снимали, может, что и заметили.
— А что надо было замечать? — спросил Андрей.
— Все надо замечать, — наставительно заметил Виктор. Следуя его совету, режиссер решил узнать, который час, глянул на часы и ахнул:
— Футбол же начался, пацаны!
Включили телевизор. Бодались "Спартак" и "Торпедо". Как только включили, "Спартак" чистенько положил первый гол, и тайм завершился. В начале второго отбывающий во Францию Федя Черенков преподнес болельщикам прощальный подарок: элегантно сделал два-ноль. Так и закончилось.
Потом была программа "Время", затем покатилось "Пятое колесо", а завершило все ТСН.
— Все. Пора собираться. — Оператор Володя выключил телевизор, встал, зевнул и признался. — Неохота, братцы!
Братцы понимали его, но работа есть работа. Расползлись.
Уже закутавшийся в запасное одеяло, Серега и спал и не спал — лежал с прикрытыми глазами. При появлении Виктора открыл их.
— Ты что не спишь? — спросил Виктор, натягивая свитер. На болоте ночью не Сочи, и он решил экипироваться, как следует.
— Боюсь, — признался Сергей, и, не дав Виктору возможности задать вопрос о том, чего он боится, быстро продолжил: — И спать боюсь, и не спать боюсь.
— А все-таки спи. Я на съемку поеду, а ты запрись и спи, — шнуруя высокие кроссовки, сказал Виктор. Серега, не вылезая из одеяла, сел в кровати.
— Я с тобой поеду.
— Мест нет. Автобус на болото не пойдет. Актеры с нами в легковушке, ассистенты и осветители по спецмашинам, — обрисовал обстановку Виктор, и, прихватив из шкафа куртку, пошел в гостиную. Сбросив одеяло, Серега поплелся за ним, на ходу сообщив:
— Меня лихтвагенщик возьмет.
Виктор наконец рассмотрел его. Колотун, колотун бил Серегу. Голова пряталась в плечах, губы дрожали, руки ходили. Холодно, холодно, холодно. По монологу Нины Заречной из "Чайки". Виктор вздохнул, извлек из тумбочки знакомую бутылку (в ней болтался остаток — граммов сто), стакан, вылил из бутылки в стакан остаток, протянул стакан и яблоко Сереге.