Незримый рой. Заметки и очерки об отечественной литературе

Очень необычное, но психологически точное определение свободы, вернее ее примет: мой приятель, гостя в семьях, где были дети-подростки, устраивал викторину: “Дзержинского звали Феликс… а Брежнева – Леонид…” Растерянность и незнание недорослей там, где у людей старшего поколения, как говорится, от зубов отскакивало, становились самым наглядным свидетельством произошедших в стране перемен.
Приведенное стихотворение, на мой вкус, эталон стоицизма. Потом он станет дежурным и предсказуемым и поэтому менее впечатляющим, но здесь еще нет. Эта стоическая интонация будет опошлена толпой эпигонов, может быть, поэтому я не меньше стоических стихов Бродского люблю его “Стихи в апреле”, где все по‐людски, по‐обывательски: зима – напасть, а весна и зелень – благодать!
Редкие у лириков элегического склада и толка бодрые стихи – мотив схождения с ума повторяется, но совершенно в другом ключе:
 
 
Стихи в апреле
 
 
 
В эту зиму с ума
 
я опять не сошел. А зима,
 
глядь, и кончилась. Шум ледохода
 
и зеленый покров
 
различаю. И, значит, здоров.
 
С новым временем года
 
поздравляю себя
 
и, зрачок о Фонтанку слепя,
 
я дроблю себя на сто.
 
Пятерней по лицу
 
провожу. И в мозгу, как в лесу —
 
оседание наста.
 
 
 
Дотянув до седин
 
я смотрю, как буксир среди льдин
 
пробирается к устью.
 
Не ниже
 
поминания зла
 
превращенье бумаги в козла
 
отпущенья обид.
 
Извини же
 
за возвышенный слог:
 
не кончается время тревог,
 
Но кончаются зимы.
 
В этом – суть перемен,
 
в толчее, в перебранке Камен
 
на пиру Мнемозины.
 
 
1969
 
Известна склонность Бродского к парадоксам, к остроумию (в изначальном смысле слова, в смысле игры ума) на основе какого‐нибудь знаменитого высказывания.
Слова “не кончается время тревог, но кончаются зимы…” отсылают читателя к первой строке “Ричарда III” – “Зима тревоги нашей позади, / К нам с солнцем Йорка лето возвратилось” – и к названию популярного романа Джона Стейнбека. Равно как финальные строки стихотворения “Зимним вечером в Ялте” – “Остановись, мгновенье! Ты не столь прекрасно, сколько ты неповторимо…” – печальное препирательство с автором “Фауста”. И подобных словесных фокусов у Бродского немало.
Так Бродский и мечется (как большинство из нас, грешных!) между ужасной правдой голой зимы и спасительной ложью цветущих и вводящих в заблуждение времен года – между жизнелюбием (“Но пока мне рот не забили глиной, / из него раздаваться будет лишь благодарность…”) и оторопью перед бессмыслицей жизни!
Я дважды входил с Иосифом Бродским в личное, если так можно выразиться, соприкосновение: один раз очно, другой – через посредника.
Личная встреча в Нью-Йорке описана мной в заметке “Комментарий к фотоснимкам”. Она вспоминалась бы с бóльшим удовольствием, если бы память не омрачали мои тогдашние чрезмерные усилия по сохранению независимого вида.
Второе, совершенно непредвиденное и заочное общение было куда содержательней и отрадней.
Как‐то в середине 1990‐х годов, разговаривая с близким другом молодости Бродского, я высказал свою давнюю и главную досаду на его прекрасные стихи. Она сводилась к тому, что Бродский, талантливый изобретатель, сконструировал совершенный версификационный аппарат, который, работая, неизменно вызывает в публике ответную душевную вибрацию. Но именно инженерное совершенство этого изобретения позволяет автору, включив механизм стихосложения, отойти на время в сторону, устроить себе, образно говоря, перекур. И чувствительный читатель вдруг спохватывается, что его душа уже какое‐то время содрогается в лад, в сущности, неодушевленному заводному агрегату. И здесь читатель вправе обидеться и даже разозлиться: он‐то принимает происходящее за чистую монету, а перед ним – аттракцион, вроде механического пианино.
 
И я забыл об этом разговоре, но мой собеседник, дружески толкуя с Бродским по телефону, сказал тому, что есть‐де такого рода претензия.
И Бродский сильно тронул меня, с полуслова поняв это иносказание и ответив: “Я стараюсь не отходить”.
Вот в этом стихотворении он явно не отлучался ни на шаг:
 
 
Памяти отца (Австралия)
 
 
 
Ты ожил, снилось мне, и уехал
 
в Австралию. Голос с трехкратным эхом
 
окликал и жаловался на климат
 
и обои: квартиру никак не снимут,
 
жалко, не в центре, а около океана,
 
третий этаж без лифта, зато есть ванна,
 
пухнут ноги, “А тапочки я оставил” —
 
прозвучавшее внятно и деловито.
 
И внезапно в трубке завыло “Аделаида! Аделаида!”,
 
загремело, захлопало, точно ставень
 
бился о стенку, готовый сорваться с петель.
 
Все‐таки это лучше, чем мягкий пепел
 
крематория в банке, ее залога —
 
эти обрывки голоса, монолога
 
и попытки прикинуться нелюдимом
 
 
 
в первый раз с той поры, как ты обернулся дымом.
 
 
1989
 
Вполне петербургский традиционный эвфемизм применительно к смерти: Свидригайлов собирался “в Америку”, Бродский селит покойного отца в Австралии.
И название города Аделаида – полупалиндром/полуанаграмма – ходит вокруг да около слова “ад”.
А вот мои, может быть, самые любимые стихи у Иосифа Бродского:
 
 
Я был только тем, чего
 
ты касалась ладонью,
 
над чем в глухую, воронью
 
ночь склоняла чело.
 
 
 
Я был лишь тем, что ты
 
там, внизу, различала:
 
смутный облик сначала,
 
много позже – черты.
 
 
 
Это ты, горяча,
 
ошую, одесную
 
раковину ушную
 
мне творила, шепча.
 
 
 
Это ты, теребя
 
штору, в сырую полость
 
рта вложила мне голос,
 
окликавший тебя.
 
 
 
Я был попросту слеп.
 
Ты, возникая, прячась,
 
даровала мне зрячесть.
 
Так оставляют след.
 
 
 
Так творятся миры.
 
Так, сотворив, их часто
 
оставляют вращаться,
 
расточая дары.
 
 
 
Так, бросаем то в жар,
 
то в холод, то в свет, то в темень,
 
в мирозданье потерян,
 
кружится шар.
 
 
1981
 
Женщина творит мужчину прикосновениями, но исключительно из эгоистических соображений – оставить след. Этакий безответственный Творец, позабывший о собственном творении, бросивший его на произвол судьбы.