Незримый рой. Заметки и очерки об отечественной литературе

Автор считал, что его баллада написана под влиянием готических баллад В. А. Жуковского. Но мне‐то мерещится здесь чудесный повтор через полтораста лет: уже другой ученик победил того же учителя – получилась не просто готическая баллада на материале концлагеря, а целая жизнеотрицающая мифология.
В этом длинном стихотворении снижению и глумлению подвергается все что ни попадя. Прежде всего, может броситься в глаза, что баллада как бы отражение в кривом зеркале “Большой элегии Джону Донну” (1963) Иосифа Бродского. Я не думаю, что Галич передразнивал Бродского, – просто у Бродского точное попадание в жизнь, а у Галича – в нежить. У Бродского – длинный ностальгический перечень уснувших предметов окультуренной вселенной с Раем, Адом, Богом и пр., а у Галича – тоже бесконечная опись явлений спящего мира, но уже другого мира: спят тайга, вохровцы, зэка, начальники, сапоги, лопаты, тачки, собаки… У Бродского под утро оказывается, что бодрствует душа, а у Галича – Белая Вошь.
Как и положено мифическому миру, в балладе существует Верховное Божество, но поскольку мир этот лагерный, то и Верховное Божество – не что иное, как омерзительное насекомое, примета запустения и беды.
Мифу подобает мечта о золотом веке? Пожалуйста: пародийный рай – “встанут рядом вохровцы и зэка и написают в тот костер…”. В подтексте, понятно, имеется в виду Писание:
 
Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их. И корова будет пастись с медведицею, и детеныши их будут лежать вместе, и лев, как вол, будет есть солому…
 
(Исайя 11:7–8)
 
Тут же – залихватская пародия на фольклор, походя опускающая на уровень “телесного низа” устойчивый поэтический образ народной словесности: “Ах, как они б ссали, закрыв глаза, как горлица воду пьет…”
Дальше – больше: самосожжение Белой Вши и превращение ее в созвездие Вшивый Путь – карикатура на мифологическую Космогонию с ее предысторией, описывающей происхождение созвездий от тех или иных мифических героев или их деяний.
Внутри баллады – два вставных остросюжетных рассказа с былинным зачином “говорят”. Сначала о первой и единственной любви Белой Вши к добровольцу-конвоиру. Здесь нетрудно обнаружить святотатственный намек на евангельский эпизод с таинственным исчезновением из гробницы тела Христова:
 
 
 А утром пришли, чтоб его зарыть,
 
 Смотрят, а тела нет,
 
 И куда он исчез – не узнал никто,
 
 И это – Ее секрет!
 
 
И вторая история – о заклятом враге Королевы Материка и великой победе над этим дерзким недругом.
И, наконец, завершает балладу карнавальное шествие, сродни пляске смерти, этакий инфернальный Феллини! Любопытный факт: за несколько лет до сочинения “Королевы материка” Александр Галич написал сценарий кинофильма “Бегущая по волнам” по повести Александра Грина. И в финал картины намеренно, по признанию режиссера Павла Любимова – в подражание финалу “8 1/2”, было включено трагикомическое шутовское шествие под песню Галича “Все наладится, образуется…” в авторском исполнении. Скорей всего, двойным рикошетом именно эта трогательная феллиниевская сцена, изменившись почти до неузнаваемости, угодила в окончание окаянной гулаговской баллады:
 
 
Когда‐нибудь все, кто придет назад
 
И кто не придет назад,
 
Мы в честь ее устроим парад,
 
И это будет парад!
 
По всей Вселенной (валяй, круши!)
 
Свой доблестный славя труд,
 
Ее Величества Белой Вши
 
Подданные пройдут…
 
 
Незадолго до смерти и за полвека до создания Александром Галичем “Королевы материка” Александр Блок записал в дневнике: “…вошь победила весь свет, это уже совершившееся дело, и все теперь будет меняться только в другую сторону, а не в ту, которой жили мы, которую любили мы…”
 
По счастью, победа простейших была сокрушительной, но не абсолютной, что Александр Галич, наряду с другими, и доказал своим искусством.
2022
  
20 строк как 200 грамм
 
Вавантюрные и праздничные 90‐е годы, когда разом рухнул один постылый до зевоты порядок вещей, а другой, нынешний, никому из нас и в дурном сне не мог присниться, все – кто во что горазд – старались выжить. Я, например, переводил с подстрочника по 10 шиллингов за штуку приторные гимны каких‐то австрийских евангелистов, а жена вспомнила, что она историк по образованию, и взялась репетиторствовать, благо казенная идеология улетучилась, как нечистая сила при первом крике петуха, и сдавать историю теперь можно было и по старинке – по Ключевскому и Соловьеву.
Одним из учеников стал симпатичный и вежливый Алеша Алешковский. Жена моя на редкость немногословна, поэтому громкая фамилия ученика всплыла в семейном разговоре только в связи с каким‐то бредовым, под стать радостно-бредовым временам, поручением – передать кому‐то через Алешковского-младшего чуть ли не запонки Галича (наверняка все перевираю за давностью лет, но уж пусть остается как есть). Услышав фамилию замечательного писателя, я отвел молодого человека в сторону до или после занятий, бдительно уточнил степень его родства с автором “Николая Николаевича” и на правах училкина мужа попросил Алешковского-сына переписать кассету с отцовскими песнями, давней моей слабостью. И кассета появилась, правда “диетическая”, в чем‐то схожая с безалкогольным пивом: благовоспитанный юноша постеснялся дарить учительнице имеющуюся у него запись вечеринки, где отцовские песнопения перемежал нетрезвый, не в последнюю очередь Юзов, мат-перемат, – и Алеша малость подчистил ленту. Получилось что‐то вроде Апулея или Рабле, адаптированных для детей младшего и среднего возраста.
На “Осенний романс” я не сразу обратил внимание, потому что в одиночку и в компании без счета крутил заведомые шедевры – “Окурочек” и “Советскую лесбийскую”, а когда обратил – решил, что Алешковский поет что‐то очень проникновенное, но чужое, настолько романс выбивается из авторского балладного канона. (Годы спустя, когда мы с Юзом познакомились, я спросил осторожно, его ли этот романс. Осторожно – именно потому, что мне он сильно нравился и я опасался, что, окажись романс приблудным, мои восторги могли бы задеть авторское самолюбие.) Вот он:
 
 
Осенний романс
 
 
 
Под сенью трепетной осенних желтых крыл
 
на берегу божественной разлуки —
 
ненастная листва, и птах тоскливы звуки,
 
и ветер северной, и прах земли уныл.
 
 
 
И долго я стою над стынущим ручьем,
 
и часто я брожу в холодном мирозданье,
 
прижавшись, как скрипач, задумчивым плечом
 
к багряной веточке, к музыке увяданья.
 
 
 
Примечу белый гриб – чело пред ним склоняю.
 
А вот часов и дней не замечаю я…
 
Любезной осенью все лучше понимаю,
 
тварь благодарная, премудрость Бытия…
 
 
 
Как сладок до поры существованья сон,
 
и все в нем чудится мне образ жизни краткой:
 
падучая звезда на небесах времен
 
из мглы и хаоса вселенского порядка…
 
 
 
Зима берез в моем саду, и грусть могил,
 
и другу милому я жму с любовью руки
 
под сенью трепетной осенних желтых крыл
 
на берегу божественной разлуки.
 
 
1969