Незримый рой. Заметки и очерки об отечественной литературе

Философская дискуссия не на жизнь, а на смерть начинается, когда Моцарту мерещится черный человек, сидящий третьим за дружеской трапезой. Уже в следующей реплике Моцарт интересуется, как бы между прочим, верны ли слухи, что Бомарше был отравителем. На что Сальери свысока отвечает:
 
 
       Не думаю: он слишком был смешон
 
       Для ремесла такого.
 
 
Но на взгляд Моцарта, Бомарше не мог совершить преступления не из‐за нехватки солидности, а по другой причине. И Моцарт мимоходом формулирует на столетия вперед тему диспутов и экзаменационных сочинений:
 
 
                                         Он же гений,
 
       Как ты да я. А гений и злодейство —
 
       Две вещи несовместные. Не правда ль?
 
 
Подобный ход мысли для Сальери внове. Но, поглощенный своим делом, он рассеянно, будто из вежливости, переспрашивает сотрапезника, а сам невозмутимо доводит начатое до конца:
 
 
       Ты думаешь?
 
       (Бросает яд в стакан Моцарта.)
 
                             Ну, пей же.
 
 
Покойный друг моей юности вообще предполагал, что от внимания Моцарта не ускользают застольные манипуляции Сальери, да тот и не видит надобности скрытничать, раз уж разговор зашел такой интересный…
Каменный гость
Эпиграф из моцартовского “Дон Жуана” очень уместно и естественно, будто мостик в пейзажном парке, том же Царскосельском, переброшен от второй к третьей пьесам “Маленьких трагедий”.
Запрет на въезд в родной город и тоска по нему были слишком известны Пушкину, проведшему в двух ссылках большую часть молодости. Так что нетерпение Дон Гуана у ворот Мадрида – знакомая автору материя. Как, впрочем, и основной род деятельности главного героя “Каменного гостя”, поскольку Пушкин до самой женитьбы дорожил своей вполне заслуженной репутацией соблазнителя. Вероятно, для профессионального ловеласа он был слишком страстен, влюбчив и чист душой, но опыт “в науке любви” имел самый обширный. Им и поделился в “Каменном госте”, передоверив свои мужские симпатии Дон Гуану.
Два женских темперамента, запечатленные в эротическом стихотворении “Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем…”, во многом соответствуют Лауре и Доне Анне. А в хрестоматийной “Осени” Пушкин посвятил октаву любовному описанию еще одного женского характера:
 
 
           Как это объяснить? Мне нравится она,
 
           Как, вероятно, вам чахоточная дева
 
           Порою нравится. На смерть осуждена,
 
           Бедняжка клонится без ропота, без гнева.
 
           Улыбка на устах увянувших видна;
 
           Могильной пропасти она не слышит зева;
 
           Играет на лице еще багровый цвет.
 
           Она жива еще сегодня, завтра нет.
 
 
Нечто подобное говорит Дон Гуан о своей покойной возлюбленной Инезе:
 
 
                                      Странную приятность
 
           Я находил в ее печальном взоре
 
           И помертвелых губах. Это странно.
 
           Ты, кажется, ее не находил
 
           Красавицей. И точно, мало было
 
           В ней истинно прекрасного. Глаза,
 
           Одни глаза. Да взгляд… такого взгляда
 
           Уж никогда я не встречал. А голос
 
           У ней был тих и слаб – как у больной…
 
 
Почти двести лет минуло с написания “Каменного гостя”, а реплики героев пьесы звучат так живо, будто в окно залетают! Скорей всего, они оставляют такое впечатление, оттого что принадлежат разговорной речи не только по словарному составу, который может со временем и состариться, а интонационно. Хороши в своей денщицкой здравости насмешливые комментарии Лепорелло к пылким бредням господина, немного напоминающие ворчание Санчо Пансы или Савельича из “Капитанской дочки”:
 
 
 
           Теперь которую в Мадрите
 
           Отыскивать мы будем?
 
 Дон Гуан 
 
О, Лауру!
 
Я прямо к ней бегу являться.
 
 Лепорелло 
 
                    Дело.
 
 Дон Гуан 
 
К ней прямо в дверь – а если кто‐нибудь
 
Уж у нее – прошу в окно прыгнуть.
 
 Лепорелло 
 
Конечно. Ну, развеселились мы.
 
Недолго нас покойницы тревожат.
 
 
И это местоимение множественного числа, до сих пор не переведшееся у заботливых мамаш!
Или кокетство Лауры с Гуаном над теплым трупом Дон Карлоса:
 
 
          И вспомнил тотчас о своей Лауре?
 
          Что хорошо, то хорошо. Да полно,
 
          Не верю я. Ты мимо шел случайно
 
          И дом увидел.
 
 
А восхитительный приказ “Ты, бешеный! останься у меня…” – отданный, так и слышится, умопомрачительно-низким голосом! Но Дон Карлос, вместо того чтобы благодарить небо и пользоваться шальным везением – благосклонностью восемнадцатилетней красавицы, не находит ничего лучше, чем издать “глас, пошлый глас” здравого смысла, затянуть лейтмотив “Маленьких трагедий” – песнь учета и осмотрительности, этой, по Стерну, “добродетели второго сорта”:
 
 
             Ты молода… и будешь молода
 
             Еще лет пять иль шесть. Вокруг тебя
 
             Еще лет шесть они толпиться будут,
 
             Тебя ласкать, лелеять, и дарить,
 
             И серенадами ночными тешить,
 
             И за тебя друг друга убивать
 
             На перекрестках ночью. Но когда
 
             Пора пройдет, когда твои глаза
 
             Впадут и веки, сморщась, почернеют
 
             И седина в косе твоей мелькнет,
 
             И будут называть тебя старухой,
 
             Тогда – что скажешь ты?
 
 
Нечасто за строкой какого‐либо сочинения угадывается непроизвольная мимика автора, в данном случае улыбка. Кажется, строчка “А далеко, на севере – в Париже…” – из таких. За окном‐то у Пушкина – непролазная болдинская грязь, сломанный забор, серенькое небо, кучи соломы перед гумном…
Лаура – прелесть; врет как дышит:
 
 
             Дон Гуан
 
             Лаура, и давно его ты любишь?
 
             Лаура
 
             Кого? ты, видно, бредишь.
 
 
Несколько минут назад она говорила Дон Карлосу совсем другое, и вроде бы тоже вполне искренне, – стало быть, не врет.
Сцена соблазнения Доны Анны разыграна словно по нотам. Оба участника ее будто менуэт танцуют – фигура за фигурой. Чувствуется, что писано со знанием дела, это – “коварные старанья”, виртуозом которых нравилось слыть Пушкину: