Незримый рой. Заметки и очерки об отечественной литературе

 
 
 Не властны мы в самих себе.
 
 И в молодые наши леты
 
 Даем поспешные обеты,
 
 Смешные, может быть, всевидящей судьбе…
 
 
Любовную лирику Пушкина отличает не меньший пыл, чем стихи помянутых Фета и Пастернака, но он, в отличие от большинства талантливых авторов, не “теряет голову”, каким‐то чудом совмещая описание внутреннего накала страсти с пристальным взглядом на себя снаружи, он одновременно и больной, и диагност.
Вот, например:
 
 
 Всё в жертву памяти твоей:
 
 И голос лиры вдохновенной,
 
 И слезы девы воспаленной,
 
 И трепет ревности моей,
 
 И славы блеск, и мрак изгнанья,
 
 И светлых мыслей красота,
 
 И мщенье, бурная мечта
 
 Ожесточенного страданья.
 
 
1825
 
Образцовый союз лирического смятения и точности.
Все стихотворение закипает на огне двух финальных строк:
 
 
 И мщенье, бурная мечта
 
 Ожесточенного страданья.
 
 
(Сильвио из “Выстрела” создан со знанием дела!)
Первая строка – стремительное введение: “Всё в жертву памяти твоей…”
Дальше пять с лишним строк как бы запальчивого перечисления семи (можно загибать пальцы) разновидностей жизненного опыта, озаренных наваждением любви – на женщине свет сошелся клином:
 
 
 И голос лиры вдохновенной,
 
 И слезы девы воспаленной,
 
 И трепет ревности моей,
 
 И славы блеск, и мрак изгнанья,
 
 И светлых мыслей красота,
 
 И мщенье…
 
 
– и вдруг в самом конце этого с виду лихорадочного перечня – по‐научному точное определение последнего из перечисленных обстоятельств и переживаний – жажды мести: “бурная мечта ожесточенного страданья”.
Сходное устройство таланта и у Владислава Ходасевича, которого Набоков назвал “литературным потомком Пушкина по тютчевской линии”:
 
 
 Странник прошел, опираясь на посох, —
 
 Мне почему‐то припомнилась ты.
 
 Едет пролетка на красных колесах —
 
 Мне почему‐то припомнилась ты.
 
 Вечером лампу зажгут в коридоре —
 
 Мне непременно припомнишься ты.
 
 Что б ни случилось, на суше, на море
 
 Или на небе, – мне вспомнишься ты.
 
 
1922
 
В этом стихотворении тоже восемь строк. Первые шесть посвящены причудам восприятия в пору влюбленности, две последние – обобщению этих странностей и выводу. Но у Ходасевича стихотворение подсвечено умилением и удивлением, интонации задан прогулочный темп. А у Пушкина – строфы озарены сполохами сердечной муки и уязвленного самолюбия. Строки несутся стремглав, и заключительное меткое наблюдение сделано на такой скорости, что ему не грозит отозваться сентенцией!
Давно обратив внимание на пушкинскую психологическую точность, я как‐то воспользовался ей для своих нужд. В одном прозаическом опусе мне понадобилось описать ревность, и я не поленился пронумеровать в стихотворении Пушкина “Простишь ли мне ревнивые мечты…” (1823) ситуации, когда, согласно автору, эта напасть возникает. Я насчитал их семь (снова семь!), и мне хватило с лихвой.
 
 
1. Окружена поклонников толпой,
 
Зачем для всех казаться хочешь милой,
 
И всех дарит надеждою пустой
 
Твой чудный взор, то нежный, то унылый?
 
 
 
2.  Мной овладев, мне разум омрачив,
 
Уверена в любви моей несчастной,
 
Не видишь ты, когда, в толпе их страстной,
 
Беседы чужд, один и молчалив,
 
Терзаюсь я досадой одинокой;
 
Ни слова мне, ни взгляда… друг жестокий!
 
 
 
3. Хочу ль бежать, – с боязнью и мольбой
 
Твои глаза не следуют за мной.
 
 
 
4.  Заводит ли красавица другая
 
Двусмысленный со мною разговор, —
 
Спокойна ты; веселый твой укор
 
Меня мертвит, любви не выражая.
 
 
 
5.  Скажи еще: соперник вечный мой,
 
Наедине застав меня с тобой,
 
Зачем тебя приветствует лукаво?..
 
 
 
6.  Что ж он тебе? Скажи, какое право
 
Имеет он бледнеть и ревновать?..
 
 
 
7.  В нескромный час меж вечера и света,
 
Без матери, одна, полуодета,
 
Зачем его должна ты принимать?..
 
 
И я списал, как некогда в школе, все семь пунктов в виде подстрочника на современном русском с вкраплениями нужных мне реалий.
 
Но это так – к слову.
Раз я вспомнил школу, вспомню и программный шедевр:
 
 
На холмах Грузии лежит ночная мгла;
 
Шумит Арагва предо мною.
 
Мне грустно и легко; печаль моя светла;
 
Печаль моя полна тобою,
 
Тобой, одной тобой… Унынья моего
 
Ничто не мучит, не тревожит,
 
И сердце вновь горит и любит – оттого,
 
Что не любить оно не может.
 
 
1829
 
Английский поэт Альфред Хаусман (1859–1936) писал: “Поэзия представляется мне явлением скорее телесным, чем интеллектуальным…” Вот и здесь: раз помянуто сердце (какой же лирик его не поминает?), то упоминанию этому, оправдывая штамп, предшествует звукоподражание – сердечные перебои, аритмия: “тобою, / Тобой, одной тобой…”
И снова под занавес лирический герой внезапно бросает на всю эту “лирику” взгляд со стороны:
 
 
И сердце вновь горит и любит – оттого,
 
 Что не любить оно не может.
 
 
Вчитаемся непредвзято в хрестоматийные строки. Женщине, адресату стихотворения, впору и обидеться: оказывается, ее любят не за ее достоинства, а в силу повышенной эмоциональности лирического героя, его влюбчивости попросту говоря! В восьми строках очень пушкинское сочетание любовного морока и трезвости почти базаровской – на грани цинизма!
Теперь – одно из самых соблазнительных стихотворений Пушкина.
 
 
Из Пиндемонти
 
 
 
Не дорого ценю я громкие права,
 
От коих не одна кружится голова,
 
Я не ропщу о том, что отказали боги
 
Мне в сладкой участи оспоривать налоги,
 
Или мешать царям друг с другом воевать;
 
И мало горя мне, свободно ли печать
 
Морочит олухов, иль чуткая цензура
 
В журнальных замыслах стесняет балагура.
 
Все это, видите ль, слова, слова, слова…
 
Иные, лучшие, мне дороги права;
 
Иная, лучшая, потребна мне свобода:
 
Зависеть от царя, зависеть от народа —
 
Не все ли нам равно? Бог с ними. Никому
 
Отчета не давать, себе лишь самому
 
Служить и угождать, для власти, для ливреи
 
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи,
 
По прихоти своей скитаться здесь и там,
 
Дивясь божественным природы красотам,
 
И пред созданьями искусств и вдохновенья
 
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
 
Вот счастье! вот права…
 
 
1836