Точка Лагранжа (СИ)

 II 
Слышали такую песенку: «Интеллигент, вставай на лыжи»? Здесь её ещё не сочинили, только ещё маячит на горизонте эпоха композитных лыж — и магазинных «POLSPORT», и дорогущих привозных «FISCHER», и суперэлитных «Salomon». Не пристрастились ещё москвичи, питерцы, новосибирцы шить из добытого невесть какими правдами и неправдами каландрированного капрона яркие анораки. Не обзавелись пока массивными, смахивающими на «испанский сапог» горнолыжными ботинками «ALPINA», моделей «Скорпион» и «Демон», отлитыми из нарядного пластика с разноцветными вставками и застёжками-клипсами; не украсили ещё свои лбы очками со сменными цветными светофильтрами. Всё это ещё впереди, хотя и не очень далеко — а здесь, пожалуй, может наступить и раньше, поскольку западных товаров в магазинах хватает, и стоить какие-нибудь французские горнолыжные ботинки будут в пересчёте на рубли уж точно меньше, чем на толкучках возле спортивных магазинов «того, другого» времени…
Воскресенье, и мы, все трое — я, мама и отец — в Москве, что за последние пару-тройку месяцев случалось нечасто. Еженедельную поездку «космических школьников» в Центр Подготовки на выходные почему-то отменили, и наша семья (безусловно, интеллигентная) последовала призыву из песни и встала на лыжи — только не горные, а беговые, выклеенные из дерева на фабрике в Закарпатье. Катаемся мы на Ленинских горах, но это нас не смущает — на террасах, тянущихся от Метромоста до склона под смотровой площадкой, проложены отличные лыжни — порой прямо по обочинам дорожек, где в весной и летом колесят велосипедисты и прогуливаются мамы с колясками. Четвёртая в нашей компании — ну конечно, Бритька! Она носится вокруг, гоняет голубей, купается в сугробах, скатывается в узкие овраги, спускающиеся к реке, и тут же выбирается обратно, таща в зубах здоровенную корягу. Добродушие у неё на морде присущее лишь породе «голден ретривер», а потому дети разных возрастов, которых тут тоже немеряно, охотно принимают её в свои игры. А собака и рада: кувыркается вместе с ними в снегу или носится взапуски по дорожкам под настороженными взглядами мамаш и бабушек. Небо прозрачно-голубое, морозец совсем лёгкий. Наваливший за ночь снег скрипит под лыжами. В отцовском рюкзачке дожидаются своего часа термос с чаем и бутерброды — и никому не придёт в голову запретить нам подняться повыше, на узкую терраску и, вытоптав там лыжами снег, развести маленький костерок из сушняка, на котором так здорово жарить наколотые на заострённые веточки сосиски. Благодать, да и только!
Верно всё же говорили то ли индусы, то ли китайцы, думал я, прожёвывая горячую, с пылу с жару, сосиску: «Если достаточно долго сидеть на берегу реки, рано или поздно мимо тебя проплывёт труп твоего врага». В моём случае, мимо проплыло решение проблемы, отложенное на потом: в пятницу, когда я собирался в школу, отец (он всю неделю работал в филиале Центра Подготовки, в Москве, и по вечерам радовал нас с мамой своим присутствием) огорошил меня известием: с начала четвёртой четверти этого учебного года основные филиалы «школы космонавтики» решено перевести на совмещённый тип обучения. Это означает, что родители тех из учащихся, кто этого пожелает, могут написать заявления о переводе из прежней школы в новую — в нашем случае, в специально созданную при Дворце Пионеров. В этой школе будет всего три класса — один девятый и один десятый, плюс восьмой, «подготовительный», и заниматься там будут по новой учебной программе, в которой будут смешаны и обыкновенные, общеобразовательные и сугубо наши, «космические» предметы.
Этому можно только порадоваться: хоть времени свободного будет побольше, а что в школу теперь придётся каждый день добираться за пять остановок на троллейбусе номер 28, который идёт от нашей Улицы Крупской, мимо Дворца и дальше, до метро «Парк Культуры» — то это не беда, другие через весь город ездят, и ничего…
Оля Молодых и Андрюшка Поляков, которым я в тот же день сообщил эту потрясающую новость, думают точно так же, и оба собираются поговорить с родителями на предмет упомянутых писем. Оля даже сказала, что можно будет ездить во Дворец на велосипедах — получится, чуть ли не быстрее, чем на троллейбусе. А велики будем оставлять в гардеробе Дворца…
 
На это Андрюха, поднабравшийся с некоторых пор скепсиса и у Середы, язвительно предложил велосипедами не ограничиваться, а чтобы я брал с собой в новую школу ещё и Бритьку — мол, мы тут позанимаемся, а она полежит в уголке. А на недоумённый вопрос Оли — «это ещё зачем?» — ответил, что реакция дворцовских тётенек-уборщиц на оставленные на чистом мраморном полу велосипеды будет столь же доброжелательной и приветливой, как на трусящую по коридорам Дворца собаку. Хорошо, если просто наорут, а то ведь и мокрыми тряпками прогонят, взашей!
За разрешением спора привычно обратились ко мне; я же заявил, что насчёт велосипеда — мысль хорошая, и для поддержания физической формы полезно. Ближе к апрелю, когда снег сойдёт, попробуем вернуться к этой теме… если, конечно, затее с новой, совмещённой школой ничто не помешает.
Ну, это всё начнётся потом, в марте, после недолгих весенних каникул. А пока — снег скрипит под лыжами, солнышко сияет, Бритька носится кругами, оглашая Ленинские горы звонким лаем.
 …Интеллигент, вставай на лыжи,
 Шей анорак и двигай на гора,
 И все сердца кишечники и ниже
 Залечат горы быстрей, чем доктора!..
С Ленинских Гор мы отправились не домой, а прямиком к бабуле — притянули пучок лыж к багажнику «Лады», которую отец оставил недалеко от входа в эскалаторную галерею, и по проспекту Вернадского, потом по Ломоносовскому, вывернули на Ленинский.
Нас ждали, а как же! Грибной суп из сушёных белых, летние заготовки от запрудненской родни, мясные фрикадельки с рисом — запахи такие, что ещё на подходах, на лестничной клетке валят с ног с вероятностью поражения сто два процента. После обеда (застолье на этот раз сравнительно скромное, ка кухне) мы, все четверо, проваливаемся в объятия Морфея. Мама прилегла в спальне, отец клюёт носом в кресле перед телевизором, а я, сделав героическую, но провальную попытку сыграть с делом партию-другую в шахматы, сдался и устроился на диване, в большой комнате. Бритька сопит, свернувшись калачиком на ковре — сонное царство, да и только!
Морозный воздух, физические нагрузки, обильная трапеза — короче, когда я оторвал голову от подушки, за окном было уже темно. Мама с бабулей колдовали на кухне над каким-то особым рыбным пирогом, Бритька вертелась у них под ногами, надеясь, что кто-нибудь уронит вкусный кусочек и строила умильную мордаху на недовольное бабулино «а ну, кыш отсюда, попрошайка хвостатая!» Отец с дедом сидели на креслах спиной ко мне, перед ними мерцал цветным экраном большой «Рубин» и Александр Бовин что-то проникновенно вещал насчёт очередной попытки военного переворота — кажется, в Аргентине. Я пригляделся — ну да, точно, вот и Исабель Перон вещает с трибуны перед толпой военных в круглых, на американский манер касках. Вот она вскидывает руку в жесте, неприятно похожем на нацистский «зиг», а за спиной у неё громоздится старый американский «халф-трак», и дырчатый ствол «Браунинга» 50-го калибра пялится в поверх съёмочной камеры… Картинка чёрно-белая, скверного качества, и вальяжный голос Бовина заглушает испанскую речь на втором плане.
Ладно, Бог с ней, с Аргентиной, как и с нынешней сеньорой президентом — тем более, что та всего лишь косплеит неподражаемую Эвиту Перон. Сейчас меня заботило другое — почему с того самого момента, как мы вошли в квартиру, меня не отпускает ощущение, что всё это — в последний раз? Ну, может не совсем последний, может предпоследний, но домашняя, размеренная жизнь, которой я наслаждался до сих пор безвозвратно уходит.