Поцелуй через стекло (СИ)

Я не совсем беру в толк, что к чему, но в ответ мямлю:
— Берите их все! Только отпустите!
— Будет сделано! — с дурашливой интонацией вдувают мне в ухо. И тут же кусают за мочку. Двусмысленность жеста вызывает у бабули в очереди изумление, сменяющееся неподдельным негодованием. Удивительное дело, какие они приметливые — эти пенсионерки, а ведь стоим мы в полутора метрах друг от друга. Да и физиономии наполовину зашторены. Но всё видят, всё примечают эти божьи одуванчики. Только мне от этого никакого толку. Сейчас моё спасение — это внезапный и мощный приступ. Но по закону подлости мышцы расслаблены, во всём теле — ровная теплота. Только в лодыжке — некая пульсация. Похоже, что заканчивается действие влитых в меня обезболивающих.
Я пытаюсь поймать взгляд дяди Коли. Что заложникам делать не рекомендуется. Чтобы не провоцировать преступника. Но доктор Шехтман говорил, что в некоторых случаях подобный контакт может сработать в пользу жертвы. «При определённой степени внушаемости объекта. Или при повышенной энергии субъекта». Последнее непонятнее всего.
Сейчас же, заглянув в глаза дяди Коли… Короче, становится понятно: внутри «субъекта» — пустота. Гипнотизировать некого. Никого нет дома.
А сели взять да и сорваться с места? Далеко ли удастся убежать?
Пока я раздумываю, в зале появляются двое крепко сбитых дядек в бронежилетах и с мешками. Инкассаторы! А если…сию секунду и… Что-то острое втыкается мне меж рёбер. Похоже, дядя Коля предусмотрел и такой вариант событий, а потому и захватил с собой маленькое портновское шило.
У кассы всё проходит без сучка и задоринки.
— Пол-ляма есть! — удовлетворённо констатирует мой тюремщик.
Когда мы возвращаемся в деревню, он долго возится во дворе, а вернувшись моет руки, после чего кричит мне:
— Эй, иди чай пить! — Дядя Коля больше не называет меня по имени, видимо, дистанцируясь от той, прежней Мирры.
Я торопливо ковыляю на хозяйский зов.
— Пей!
Я делаю глоток. После элитных чаёв, которые я попробовала в доме Луки, про этот можно лишь сказать: «Мокро и горячо».
— Ты чем в Москве-то занималась? — интересуется хозяин.
— Клинингом.
— А без басурманских слов можно обойтись?
— Это на английском.
— Без разницы. Чем ты на жизнь зарабатывала?
— Чистоту наводила!
— Так бы сразу и сказала — трудилась поломойкой, а то клининг какой-то придумала…
Договорить ему мешает кошачья морда, нарисовавшаяся по ту сторону кухонного оконца.
— Брысь! — вскидывается мужик, и кот, не ожидая ничего хорошего, исчезает.
— Дружок там у тебя завёлся?
— В каком смысле?
— Чего придуриваешься-то? — щерится дядя Коля.
А мне просто требуется время, чтобы сообразить. Потому что такие вопросы просто так не озвучивают. Мужик прощупывает почву. Страхуется?
— Он сын хозяев того дома, где я убиралась.
— Значит, прислугу могут себе позволить? А как ты с ним снюхалась?
— Я рассказывала ему истории!
Лицо напротив кривится, напоминая игрушки, которые были у меня в детстве: при каждом нажатии их резиновые лица меняли своё выражение.
— Гы-гы-гы! — заходится он в смехе. — Да вы оба трёхнутые на полную голову. — Отсмеявшись, он серьёзнеет: — Вот что, сиди здесь тихо, как мышка. Окно не открывать ни под каким видом. Усекла? А мне надо покумекать. — И адресуя каким своим соображениям декламирует: — Души в тебе не чаю, но денег не обещаю.
Если дядя Коля глаголет в рифму, значит, повышенное настроение. Только как обратить это себе на пользу пленнице?
Когда он отправляется по своим делам, я перемываю посуду остатками кипятка и тащусь на отведённое мне место — печную лежанку. По пути извлекаю из вороха газет для растопки, старый толстый журнал. Надо чем-то отвлечься. Но строчки издевательски скачут, и спасаясь от их мельтешенья, воображение переносит меня в мансарду Луки. Сейчас я завидую самой чёрной завистью даже…компьютерному его столу. В том доме он был свой. Он был надолго. Как, впрочем, и стул, который Лука имеет привычку осёдлывать, то есть ставить гнутой резной спинкой вперёд и садиться, положив на неё подбородок.
 
«Нет, не о том ты, Мирра, думаешь!» — одёргиваю я себя и снова пытаюсь читать. Но прежде надо найти текст по моим нынешним мозгам, которые сейчас думают в разные стороны.
Снова порхают пожелтевшие страницы. И вот наконец-то глаза фиксируют большие белые прогалы. Но это не журнальная страница. Это вложенная в них страничка из тетрадки в линейку. Строчки отпечатаны на машинке. Такая имелась у Бабуленции, и я играла с ней в детстве.
Строчки, хоть и порядком выцветшие, но не мельтешат, а стоят смирно, как солдаты на параде. И мои зрачки принимаются втягивать их в себя:
 
 
— Хоть и тесен порой этот глобус,
 
Есть убежище средь одеял.
 
Мои окна выходят на бездну:
 
В паре метров — конец бытия.
 
 
 
Время бьётся, как горная речка,
 
Превращая поверженных в шлак.
 
Я гляжу уже, кажется, вечность —
 
И всё ближе ко мне этот мрак.
 
 
 
Мне себя, будто хлама, не жалко.
 
Кто я есть — маргинал, импотент…
 
 
Здесь мои глаза спотыкаются о зачёркиванье: импотент заменён на инвалид- и продолжают далее.
 
 
— Предо мною гигантская свалка
 
Всех карьер, всех богатств и детей.
 
 
 
И пред нею я чувствую робость,
 
Хоть судьба всех вещей мне ясна.
 
Мои окна выходят на бездну.
 
Как и ваши. Покойного сна!
 
 
— Чё делаешь? — грозная тень нависает над лежанкой.
— Это ваши стихи? — в моём лепете — смесь изумления и страха.
— Баловался в молодости. — Дядя Коля сцапывает листок, рвёт на мелкие кусочки, приговаривая нараспев:
 
 
— Мои окна выходят на пропасть.
 
Как и ваши. Покойного сна!
 
 
Прозвучало как отбой. И я прикорнула на своём ложе. А давний кошмар — воспоминание выползло из мрачных глубин памяти. Сначала скрежетом железа. Потом…
Потом меня с силой бросило вперёд, а затем назад, отчего шейные позвонки готовы были разлететься, но чудом сохранили изначально установленный ряд.
Боль обрушивается на меня подобно душителю, набрасывающему подушку на лицо жертвы.
Силуэты людей в салоне начинают кружиться с бешеной скоростью, превращаясь в воронку. Она втягивает меня внутрь.
А потом чья-то рука поднимает краешек этой воронки. И сквозь щёлочку виднеется нечто. Оно похоже на человека. Только вместо головы — большой орех. Мне ещё неизвестно его название. Много позже я увижу его на рынке и узнаю содержимое скорлупки, похожую на человеческий мозг. Так вот в том автомобиле моё зрение сообщило мне, что голова-орех расколота надвое.
Это воспоминание преследовало меня долгое время, и психотерапевт сказал Бабуленции, что причина кроется в отрицании. В ответ на её скептический взгляд до принял вид абсолютной невозмутимости и пояснил, обращаясь ко мне:
— Как бы ты не старалась не думать об… ну скажем, о зелёной обезьяне, именно её ты и будешь представлять себе. — Далее последовал шлепок рукой с безупречно обработанными ногтями по столешнице. — Но у тебя есть выход. Знаешь, какой?
Я покачала головой.
— Думать не о зелёной обезьяне. А о другом.
— О чём? — напустила я на себя заинтересованный вид.
— О хорошем, о приятном. Не сомневаюсь, такое же случалось, а?