Удушенный (ЛП)

— О, отец, я думал, мы уже прошли это. Ты должны вкладывать больше смысла в такой удар; возможно, возраст влияет на тебя.
— Я думал, что мы ушли от твоего дерьмового отношения, но, похоже, я ошибался. Приведи себя в порядок. Ты выглядишь как гребаный беспорядок.
Слава Богу, у Майи хватило предусмотрительности исчезнуть, потому что мой отец уходит, закончив наш дерьмовый разговор. Я делаю глубокий вдох, прежде чем заглянуть в коридор, удивленный, но в то же время испытывающий облегчение, обнаружив, что он пуст, а любопытная Майя давно ушла.
  
13
 
МАЙЯ
Святое дерьмо.
Святое, черт возьми, дерьмо.
Я не могу выбросить из головы образ отца Ноа, ударяющего его, потому что как кто-то может ударить своего тридцатилетнего ребенка?
Мой мозг работает со скоростью миллион миль в час, не в состоянии справиться с избытком информации. Проблемы с рулевым колесом, гонка, его отец, черт возьми, ударяет его по лицу. То, как глаза Ноа смотрели в мои, грустные и такие чертовски потерянные. Мне было больно видеть его таким. Опущенного до состояния человека со слабостями и разбитым прошлым. Ничего похожего на самоуверенного человека, которого я вижу ежедневно, равнодушного и незаинтересованного в окружающих его людях.
Моя семья появляется в номере Санти через пять минут после борьбы Слейдов. Никто не замечает моего молчания или того, как моя нога подпрыгивает вверх и вниз, пока я обдумываю то, что увидела: семейная динамика, о которой никто не знает. Я прослушала вводный курс по психологии и знаю статистику того, как родители бьют своих детей. Это не единичный случай, не случайность из-за испорченного рулевого колеса или проигранной гонки.
Отец Ноа — испорченный человек, который живет через своего сына.
Я провожу время со своей семьей, прежде чем откланяться. Санти странно смотрит на меня, а затем снова возвращает свое внимание на наших родителей, их широкие улыбки сияют после его сегодняшнего успеха.
Я иду на кухню и беру пакет со льдом, холодный пластик заставляет мою руку онеметь, пока я иду в номер Ноа. Мой желудок сводит от нервов, потому что я не хочу переборщить после его плохого дня. Еще один глубокий вдох расширяет мои легкие. Я жду мгновение, не зная, стоит ли мне стучать в его дверь.
Я делаю глубокий вдох и легонько стучу костяшками пальцев.
Дверь приоткрывается. Угрюмый Ноа смотрит на меня сверху вниз, голубые глаза затенены низко надвинутой на лицо кепкой Бандини, — неудачная попытка скрыть покрасневшую кожу.
— Эй, я кое с чем пришла. — Я покачиваю пакет со льдом. Нет смысла скрывать то, что я видела ранее.
Ноа широко распахивает дверь, и я прохожу. Его номер имеет ту же планировку, что и у Санти, с простыми белыми стенами и красными акцентами с логотипом «Бандини», покрывающим одну стену. Он садится на одну из белых кушеток, хватая протянутый пакет со льдом, в то время как я занимаю место на противоположной стороне.
— Пришла признаться, что ты отстой в подслушивании?
Мои щеки вспыхивают от его бестактности. — Ну, извини. — С таким же успехом можно извиниться, даже если они оставили дверь открытой.
— Извини, что ты это увидела. Мне следовало закрыть дверь, но он удивил меня впервые за долгое время. — Слова Ноа задевают меня.
Его заявление — это слишком, и я не понимаю, почему он извиняется. У меня стучит в голове, когда я обдумываю токсичную историю Ноа с его отцом.
— Тебе не нужно извиняться. Он полный осел. Ты предупреждал меня некоторое время назад, но, видимо, я не думала, что все так плохо.
Ноа морщится, прижимая пакет со льдом к лицу. — Никто не знает. — Он глубоко и прерывисто вздыхает. Мой желудок сжимается от беспокойства из-за его ослабленной защиты, редкое зрелище для кого-то столь самоуверенного, как он.
— Я собираюсь рискнуть и предположить, что он бьет тебя не в первый раз.
Пустой взгляд Ноа говорит о многом.
— Как давно он это делает? Это неправильно. Родители не должны так себя вести, особенно в твоем возрасте. Ты мог бы надрать ему задницу на следующей неделе.
 
— Некоторое время, но я бы предпочел, чтобы никто не знал, так что давай оставим это между нами.
Мое сердце разрывается от его признания. Я не могу представить, как можно расти с кем-то грубым, снисходительным и отвратительно конкурентоспособным. Трудно представить, какой была жизнь Ноа. Он создает образ для других, но разве это то, с чем он имеет дело, когда гаснут огни?
У нас с Санти нет таких проблем, потому что наши родители всегда относились к нам с уважением и любовью. Взросление без богатства может быть лучшим вариантом. Я живу счастливой жизнью, и никто не держит деньги над моей головой. Не Санти, который за многое платит. Несмотря на то, что я зарабатываю деньги на рекламе на YouTube и спонсорстве, эти средства не имеют такого же веса, как контракт с Ф1.
— Я никому не скажу. Но я не понимаю, почему ты прикрываешь его. — Волна тошноты накатывает на меня, когда я думаю о том, как люди ведут себя вокруг его отца, боготворя его как легенду гонок. Фанаты называют Ноя американским принцем. Он застрял в короне, тяжелой от обмана и ожиданий. Независимо от того, как сильно Ноа не любит своего отца, он живет в его наследии.
— Кто мне поверит? Он икона гонок и большой спонсор этой команды. Люди все равно видят то, что хотят видеть. — Его голова обращена к потолку. Жидкость из пакета со льдом капает на его гоночный костюм, стекая по красной ткани, словно слезы. Как символично.
— Я не знаю. Кто угодно. Всегда кто-то что-то снимает. В наши дни камеры ловят все.
Я признаю, что видела Ноа таким, каким хотела, веря в шоу, которое он устраивает для всех. Самодовольным, самоуверенным, мятежным. Моя грудь сжимается от моего быстрого суждения.
— Пожалуйста, оставь это. — В его голосе чувствуется завершенность. Я оставляю эту часть разговора, потому что не хочу слишком давить на него, когда он открывается мне.
Я решаю затронуть второй вопрос, потому что ничего не могу с собой поделать. — Это правда, что он сказал? Насчет твоего рулевого колеса?
Он снова глубоко вздыхает. — Не доверяй всему, что слышишь. Мой отец злится, когда я не занимаю первое место. У меня болталось рулевое колесо, что бы там ни говорили люди, — слова вылетают сквозь стиснутые зубы.
— Но ты лидировал на протяжении сорока кругов. Оборона — это твоя фишка.
— Майя, — его хриплый голос привлекает мое внимание, заставляя меня посмотреть в его напряженные голубые глаза. Мое имя слетает с его языка, ударяя меня в сердце и ниже пояса одновременно. — Оставь это. Забудь, что он сказал. Твой брат честно выиграл Гран-при Испании. Ты должна радоваться за него, а не обдумывать теории заговора.
Его глаза метаются в сторону, когда он избегает моего взгляда на секунду слишком долго.
Черт возьми. Ноа полностью слил гонку. Почему он проиграл?
Мы сидим вместе в тишине. Я пытаюсь разобраться в этих новых откровениях, теряясь в своем собственном мире, не замечая, как он встает и садится рядом со мной.
Он сжимает мою руку в своей, пакет со льдом давно забыт. Мой пульс учащается от прикосновения. Я говорю себе, что это, должно быть, потому, что его рука замерзла от льда, прохладное прикосновение сотрясает мое тело. Это не имеет никакого отношения к нашей связи. Верно?
Я пытаюсь выдернуть руку, но он не отпускает, его мозолистые пальцы касаются моих. Мою кожу покалывает там, где его большой палец лениво трется о мою руку.
— Послушай. Давай забудем, что сказал мой отец. Не нужно обращать внимание на кусок дерьма, который злится, когда я не занимаю первое место. Он не имеет отношения к делу и почти не появляется, если только это не удобно для него и его банковского счета.
— Э-э, да. Конечно. — Я едва обращаю внимание на то, что он говорит. Мои глаза прикованы к его загорелой руке, обхватывающей мою маленькую, его толстый большой палец бездумно проводит по костяшкам моих пальцев.