Гана

Мне хватило пары месяцев, чтобы убедиться, что в гетто никто не может быть уверен в завтрашнем дне: даже члены так называемой Ghettowache, еврейской полиции, которых отличали от остальных фуражки с черным козырьком и белая повязка не рукаве (они обеспечивали порядок в гетто, а ночью разносили повестки), даже совет старейшин и даже сам председатель совета старейшин Якоб Эдельштейн и его семья.
Работа в швейном цехе не спасала меня от угрозы эшелонов. Для починки униформ не требуется какого-то специального мастерства, ведь обращаться с ниткой и иголкой умеет каждая женщина. В Терезин приезжали все новые и новые люди, так что часто по ночам в женских и мужских бараках зажигался свет, и на пороге появлялся мужчина из Ghettowache и раздавал повестки на эшелоны, которые должны были увезти их дальше на восток.
Сначала я безрассудно мечтала тоже получить такую полоску бумаги, чтобы воссоединиться со своей семьей, но Ярка сказала, что, хотя все поезда идут на восток, конечные пункты у них разные.
— Все равно тебе не найти там своих, — сказала она, подстригая мои длинные волосы, чтобы удобнее было вычесывать вшей. — Лучше уже оставаться здесь, где все знакомо, чем рваться в неизвестность.
Она помолчала немного, а потом добавила:
— Зачем члены самоуправления пытаются избавить свои семьи от отправки на восток, если жить там лучше?
Дружба с Яркой стала для меня очень важной. Женщины из нашего барака были дружелюбными, но большую часть свободного времени они старались посвящать своим родным. Навещали детей в детском блоке, стирали белье мужьям и добывали еду. На Ярку они смотрели свысока и за спиной у нее шушукались, что она девушка свободных нравов, но, когда им нужна была помощь, сами первыми бежали к ней. Ярка умела раздобыть еду, башмаки и лекарство, иногда ей даже удавалось вычеркнуть человека из списков на очередной эшелон. Женщины расплачивались с ней, чем могли, и только еще больше о ней сплетничали.
— Нужно заводить правильные знакомства, — отвечала Ярка, когда я ее спрашивала, как ей это удается. — Я же говорила, найди себе тут кого-нибудь.
Я бы и рада была «кого-нибудь» найти, как советовала Ярка, хотя бы для того, чтобы иметь родственную душу, но это было совсем не просто. Целыми днями я с другими женщинами корпела над починкой униформ, свободные минутки проводила в очередях за едой, а вечера — в бараке. К тому же я уже понимала, что Ярка имеет в виду кого-нибудь влиятельного, кто мог бы нас обезопасить.
В сентябре и октябре эшелоны из Терезина шли один за другим, но потом депортация людей на восток приостановилась. По скудной информации, которую приносили в гетто вновь прибывшие, можно было судить, что у немцев на восточном фронте не все так гладко, так что мы начали надеяться, что больше отправок не будет. Что немцы получат на орехи, война закончится и мы из этого проклятого Терезина все-таки однажды вернемся домой. Однако в январе стали ходить слухи, что на восток собираются отправить новые тысячи людей. Свет в нашем бараке снова зажигался по ночам, член еврейской полиции снова зачитывал список имен и в конце января прочел и мое.
— Видишь, я же тебе говорила, — заметила Ярка и сердито вырвала у меня из руки повестку. Она имела в виду, что я уже давно должна была найти себе защитника и такую работу, на которой меня не так просто было заменить. — Я попробую утром что-нибудь придумать.
На следующий день работник самоуправления вычеркнул мое имя из списка и заменил его другим. Я хотела как-то отблагодарить Ярку, но не знала как. Она была непривычно молчалива, и на слова благодарности только махнула рукой. Вернувшись с работы, она забралась на свои нары и повернулась лицом к стене.
Я думала, что она злится на меня. Видимо, вычеркнуть меня из списка ей стоило больше, чем она готова была дать. Я лежала на спине, пытаясь согреть окоченевшие ноги, пялилась в темноту и слушала, как Ярка беспокойно ворочается.
На другой день мы с Яркой не виделись, она ушла на ночную смену в больницу. Несмотря на то, что она не заканчивала никаких медицинских курсов, в Терезине она устроилась санитаркой.
 
— Курсы — это необязательно, по блату можно все, — смеялась она, когда я спросила, как она получила такое место. — Хочешь, я тебя тоже туда устрою, будем вместе работать?
Но я отказалась от ее предложения. Хотя благодаря уходу за пани Карасковой опыта сиделки у меня было побольше, чем у Ярки, но, с другой стороны, я слишком хорошо себе представляла, какое это ответственное занятие. В Терезине и без моего вмешательства бед хватало.
Вечером в нашем блоке царил переполох. Я забралась к Ярке на верхний ярус, села рядом с ней и с высоты наблюдала за женщинами, которые собирали последние вещи перед завтрашней отправкой на восток. На тот эшелон, которым изначально должна была отправиться и я.
— Как тебе удалось меня откосить? — спросила я.
— Это было легче, чем ты думаешь, — ответила она и потом добавила: — Вместо тебя едет пани Ганзелкова. Ее Милушка была в списке, и она сама попросила включить ее тоже, чтобы поехать вместе с ней.
Пани Ганзелкова спала в нашей камере у самой двери. Каждый вечер она возвращалась впритык к отбою, потому что навещала дочь в детском блоке. Я хорошо ее помнила. Однажды она опоздала, мужчина из еврейской полиции застукал ее на улице после восьми и отвел в отделение, где составили протокол и выписали штраф за нарушение порядка. Она пришла очень взволнованная и долго плакала. Боялась, как бы за такое прегрешение ее не отправили на ближайшем эшелоне. В тот раз все закончилось хорошо.
Я свесилась с койки, чтобы посмотреть, что она делает. Она стояла у своих нар и пыталась в две небольшие сумки упихать разрешенные тридцать килограммов.
— У этого подонка из учетного отдела все продумано, — вдруг сказала Ярка. — Он включает в список на эшелон детей и только и ждет, когда прибегут их матери и будут его умолять включить их тоже. Сначала он отказывается, а потом за взятку соглашается и записывает мать вместо того, кто уже заплатил ему раньше, чтобы его, наоборот, вычеркнули из списка. Он доит обе стороны. И все довольны. — Ярка покачала головой. — Скотина. Он же знает, что эти дети не вернутся.
— Этого никто не знает.
Она посмотрела на меня.
— Я знаю.
Я не стала ее спрашивать, почему она так уверена, ведь если она права, это означает то, что я пока только смутно подозревала. Что я своих родных больше никогда не увижу.
В тот миг я Ярку ненавидела.
Эшелон, из которого меня Ярка вытащила, оказался последним на долгое время. В течение всей весны и лета ни один поезд из гетто на восток не уходил, но об этой угрозе нам напомнил прицепной вагон из Богушовиц в Терезин, на котором привезли узников в июне сорок третьего.
Я жила в гетто уже почти год, и хоть и была тощей и изможденной, зато все еще живой и непосредственной угрозы жизни надо мной не висело. Я была молода, с работой, а значит и с правом на Essenkarte, которая мне обеспечивала три скудных порции еды в день, я научилась выживать в гетто, и у меня даже появился парень.
Лео работал на кухне и говорил, что высмотрел меня, когда я подходила с миской за едой. Он каждый раз поворачивался к выдаче, наливал мне щедрую порцию похлебки и перебрасывался со мной парой слов. Я радовалась большой порции, но одновременно мне было неприятно, что люди вокруг ворчат из-за моей полной миски. И замечания, которые Лео отпускал на мой счет, мне совсем не нравились: на мой вкус, они были грубоватыми, и я даже думала, не стоит ли обидеться. Но голод есть голод, поэтому я только улыбалась и уходила.
Правда, все равно как-то я не сдержалась и похвасталась Ярке. Мне льстило, что кто-то, пусть это всего лишь неотесанный повар в грязном халате, проявляет ко мне интерес.
— Уверена, он ко всем клеится.
— Тем более тебе стоит поторопиться, пока его другая не подцепит, — посоветовала мне Ярка и говорила вполне серьезно. Ведь у повара есть доступ к еде, а значит для Терезина это очень выгодная партия.