Снежный великан

Из гостиной долетали голоса, даже здесь, в маленькой комнатке Валико, они все еще звучали удивительно громко, словно гости ругались, но как-то странно, приветливо.
Валико показал на дверь и махнул рукой, и Адриан продолжил свой рассказ:
— Ну вот, а потом… потом мы захотели стать кровными братьями. Я знаю, так не бывает, ведь Стелла девочка и все такое. Но она сама так захотела, а после ей пришло в голову, что она не любит кровь, и тогда она принесла из кухни красное вино, два маленьких стаканчика, нам было тогда по семь или по восемь лет. И еще я помню, что мы сказали «Навсегда», мы дали настоящую клятву и выпили вино, но после него нас вырвало, и миссис и все остальные чуть с ума не сошли.
Адриан почувствовал, что улыбается, рассказывая об этом случае, и заметил еще кое-что, даже если этого и не могло быть. Когда он улыбался, по его щекам текли слезы. Он быстро смахнул их и покачал головой:
— Ну да, я знаю Стеллу уже целую вечность.
Но слезы не прекратились, и старый Валико заметил это, так как достал из-под одеяла огромный и наверняка грязный носовой платок, с трудом приподнялся и принялся вытирать им лицо Адриана.
Не удержавшись, Адриан рассмеялся, и Валико засмеялся вместе с ним, и в гостиной тоже все веселились и пили, в гостиной звучала музыка, и Адриан мог бы хохотать так вечно, если бы не увидел Стеллу и этого — ох! У него сразу пропала охота смеяться, и он сказал:
— Я всегда думал о Стелле. Я не помню, когда это началось, возможно, года два назад, и даже…
Нет, ему было стыдно — только не это, только не это!
Но потом он все-таки сказал:
— …и даже по ночам я думал о Стелле, это началось в какой-то момент, и по ночам все стало иначе, и я… я…
Валико кивнул, а уши Адриана покраснели, они просто пылали.
— И я не собирался вас выдавать, честное слово, просто я не переношу этого Дато, и мне было так грустно все время, и я… я…
«Скажи это», — подумал он.
«Скажи это», — приказал он себе.
И в первый и единственный раз в жизни он услышал, как произнес эти слова, — и мир не остановился; как ни в чем не бывало вечеринка в гостиной продолжалась, когда Адриан сказал Валико:
— Я люблю Стеллу Мараун.
Адриан обмяк, его голова упала на одеяло и осталась лежать там — и вдруг ему стало так легко, так сказочно легко; вся тяжесть ушла, стоило ему произнести эти слова перед Валико, теперь они витали в их тесном мирке ну наконец-то он сказал это.
Постельное белье пахло стиральным порошком и телом старого человека, и Адриан мог бы сидеть так вечно, зарывшись головой в одеяло, словно страус в песок. Но потом Валико потряс его за плечо, и когда Адриан снова выпрямился, старик показал на тумбочку с другой стороны кровати. Бурно жестикулируя, он отослал его туда. И хотя перед тумбочкой стоял стул, Адриан машинально сел на край кровати, спиной к гостиной — на самое безопасное место, с которого он не мог видеть Стеллу и Дато.
Только сейчас Адриан заметил бутылку и два стаканчика, хотя, по всей видимости, они все время стояли здесь; невзрачная бутылка с синей этикеткой и черной пробкой была наполнена подозрительно прозрачной жидкостью.
— Чача! — сказал Валико и показал на бутылку.
— Чача! — нетерпеливо повторил он и на несколько миллиметров придвинул стаканчики к Адриану.
И Адриан понял, хотя охотнее бы остался в неведении: ведь он не мог, ему нельзя это пить; но старый Валико не отставал от него и постоянно повторял это странное слово, он все требовательнее восклицал «Чача!», словно хотел вскочить и пуститься в пляс.
И Адриан сделал это.
Он открыл бутылку и до краев наполнил оба стаканчика. Адриану казалось, что он исполняет цирковой фокус, так как старик постоянно поглаживал его руку в знак благодарности, и из-за этого чача перелилась через край одного из стаканчиков. Его Адриан нехотя взял себе, а другой подал Валико. Адриан уже собирался пригубить чачу, но в тот же самый момент услышал возмущенный возглас старика.
— Ара! — воскликнул тот, почти прорычал. 
 
Поскольку здесь не летали попугаи, то, по-видимому, это слово относилось к Адриану. Он опустил стаканчик с чачей, и тогда Валико снова улыбнулся. И улыбка не сходила с его лица все время, пока он говорил. Он поднял стаканчик, и из его уст полились миллионы слов — наверняка они были грузинскими, но в то же время звучали немного по-французски и так, словно у Валико болело горло. Его речь напоминала экзотическую песню, услышав которую можно понять, что в ней поется о чем-то хорошем. 
Валико говорил и говорил, переходя иногда на монотонное пение и при этом высоко поднимая стаканчик; казалось, он вообще забыл о том, чтобы поставить его на тумбочку, и даже не думал использовать его по назначению. 
Ну наконец.
Показалось, что короткая речь Валико закончилась, он воскликнул «Гаумарджос!», торжественно поднес стаканчик ко рту и одним глотком осушил его. Когда он справился с этим и увидел, что стаканчик Адриана все еще полон, то показал сначала на него самого, а потом на его стаканчик и кивнул. Адриан все еще медлил: ни разу в жизни он не пил алкоголь, разве что пару раз пробовал вино из родительских бокалов. Но потом он сделал один глоток, и этот глоток оказался таким огромным, что было абсолютно ясно: Адриан его не переживет. Во рту все горело, глотка пылала, а жар из груди устремился одновременно вверх и вниз; в голове появились теплые тяжелые камни, которые начали вращаться, у него перехватило дыхание, и он был вынужден закашляться и извергнуть огонь — а потом вдруг заметил, что все еще жив.
Адриан не знал, был ли тому причиной алкоголь, но теперь он понимал указания Валико гораздо лучше. Он снова налил старику полный стаканчик, а себе лишь долил недостающие сантиметры. И все повторилось сначала: старый Валико начал свою пространную певучую речь, залпом осушил стаканчик, зорко следя за тем, чтобы Адриан сделал хотя бы один жалкий глоточек. Так повторилось три или четыре раза, внутри у Адриана горело уже меньше: «Гаумарджос!» — и выпить, и снова налить, но потом в комнате появилась Тамар и игра закончилась.
Она держала в руке тарелку с хинкали, поставила ее на тумбочку и вдруг осторожно поцеловала отца в голову. Когда она заговорила с ним по-грузински, Валико запротестовал, но затем вздохнул и отставил свой стаканчик в сторону.
Тогда Тамар наспех поцеловала и Адриана, как будто это было самое обычное дело, и присела рядом с ним на край кровати.
— Я не знаю, — сказала она, — что ты с ним сделал. Но, кажется, это произвело на него большое впечатление. Он ведет себя так далеко не с каждым.
Адриан ничего не мог сказать в ответ, у него кружилась голова.
— Ты знаешь, что здесь происходит? — продолжала Тамар.
Адриан пожал плечами — о том, чтобы ответить ей словами, не могло быть и речи.
— Мы называем это «супра». Это такой ритуал — грузинское застолье. Собственно говоря, сегодня мы уже провели его, все вместе. Валико был тамадой, то есть главным распорядителем за столом. Представь себе, его кровать стояла в гостиной. А до этого мужчины перенесли ее со второго этажа вниз, прямо вместе с ним. Мой отец произнес тост, потом мы выпили хорошего грузинского вина. И это повторялось раз за разом. В течение нескольких часов. Обычно тосты следуют друг за другом в определенном порядке. И только мой отец каждый раз изменяет его. Я не знаю, как далеко вы зашли.
Даже если бы старик говорил по-немецки, Адриан все равно бы не ответил на этот вопрос: его глаза вылезали из орбит, он ничего не соображал.
— Чача горит, да? Так мы называем грузинскую водку, хотя это совсем даже не водка.
— Да, — прохрипел Адриан. — Горит. Тамар засмеялась и сказала:
— Тосты. Чаще всего Валико начинает с тоста в честь Богоматери. Потом он пьет за свою семью и за семьи гостей. Потом за почетного гостя, а затем за усопших, за наших предков. То есть за всех, кого нет с нами. Он пьет за детей, в том числе и за тех, которые только должны родиться. Он пьет за Грузию, особенно за Сванетию, а потом еще за искусство, за любовь и за добрых соседей.