Призрачная любовь (ЛП)
— Я была мокрой для тебя много лет, Айзек.
Из глубины его горла вырывается одобрительный рык, и животный тон этого звука заставляет мою киску сжиматься, а затем он засовывает два толстых пальца глубоко в меня. Я стону, мое дыхание прерывается, когда я чувствую его внутри себя, когда я чувствую как его пальцы касаются моих стенок.
— Срань господня, — бормочу я, крепче вцепляясь в его волосы, пока его рука танцует по моей груди и перебирается на другое плечо, нежно перебирая бретельку моего платья, прежде чем стянуть ее.
Я чувствую, как его дыхание скользит по моей коже, и ничего так не хочу, как утонуть в нем, пока он толкает свои пальцы внутрь и наружу, сводя меня с ума, и прижимает тыльную сторону ладони к моему клитору. Это уже слишком, а он только начал.
Как мне это пережить?
С каждой секундой становится только лучше. Он хотел, чтобы я расслабилась, и я думаю, можно с уверенностью сказать, что он получил именно то, о чем просил, а я? Я получаю все, о чем просила, и даже больше.
Срань господня.
Эти пальцы!
— Айзек, я…
Его рука скользит к задней части моего платья, и я теряю дар речи, чувствуя, как прохладный порыв воздуха касается моей кожи, когда он медленно расстегивает молнию у меня на спине. Я отпускаю свою крепкую хватку в его волосах, перемещая руку к груди как раз вовремя, чтобы подхватить платье, прежде чем оно упадет.
Затем, слишком быстро, он осторожно убирает пальцы, оставляя меня пустой, и отступает на шаг.
— Пусть оно упадет, Аспен, — ворчит он, властность в его тоне творит со мной страшные вещи.
Я слишком хорошо понимаю, что это Айзек, и, несмотря на то, что я разгуливала в бикини так часто, как только это было возможно, когда он был рядом со мной, это другое. Он не просто увидит мое тело, но и получит от него сладчайшее удовольствие, и вместо того, чтобы отводить взгляд от запретного плода, как он всегда делал, он будет наслаждаться им, упиваясь всем, что я могу предложить.
Это точка невозврата. Если я позволю своему платью упасть, я не уйду. Я не передумаю и не возьму свои слова обратно. Как только я обнажусь перед ним, ни один из нас не сможет остановиться. Когда я оглядываюсь через плечо и вижу глубокий голод в его темных глазах, я знаю, что была разрушена для любого мужчины, который осмелится подойти ко мне после него.
Удерживая его взгляд через мое плечо, я с возрастающим желанием отпускаю платье, позволяя ему упасть на пол. Я стою перед ним в одних прозрачных стрингах и сапогах до колен, и когда он обнимает меня, из его груди вырывается глубокое рычание признательности.
— Хорошая девочка, — хвалит он. — Перешагни его.
Повинуясь его просьбе, я делаю небольшой шаг вперед, переступая через сброшенное черное платье, а мои пальцы проводят по груди, потому что я не в силах удержать руки на месте. Мои соски твердеют от прикосновения, и я содрогаюсь, понимая, что это только начало. Дальше будет только лучше.
Он проводит языком по нижней губе.
— Наклонись.
Мои брови выгибаются, когда в уголках моего рта появляется злая усмешка.
Ну и дерьмо.
Мое сердце бешено колотится, когда я начинаю сгибаться пополам, и моя задница высоко задирается в воздухе, а жадный взгляд Айзека приковывается к пространству между моими бедрами. Только он качает головой.
— Не-а, — урчит он, завороженный зрелищем. — Помедленнее.
Да, папочка!
Я замедляю темп, пока физически больше не могу продолжать, и в таком положении вынуждена держать голову опущенной, не видя его, но, черт возьми, я его чувствую, особенно когда он заходит сзади, проводит рукой по моей попке и останавливается прямо между ног.
— А теперь, — говорит он глубоким тоном, в котором чувствуется властность. — Снимай сапоги.
Желание копится глубоко внутри меня, и пока я тянусь к задней части сапог и нащупываю маленькую молни, Айзек отодвигает прозрачную ткань моих стрингов в сторону и засовывает пальцы глубоко в мое ожидающее влагалище. Я задыхаюсь, мои стенки сжимаются вокруг его толстых пальцев.
— Не двигайся, блядь, Птичка, — говорит он, прижимая другую руку к моей пояснице и удерживая меня неподвижно.
Он вращает пальцами внутри меня, и мои стенки сокращаются вокруг него, а я закрываю глаза. Это так чертовски приятно, даже больше, когда он протягивает другой палец к моему клитору и лениво потирает его круговыми движениями.
— Хорошая девочка, — говорит он. — Сапоги. Снимай. Сейчас же.
Осознав, что молния не сдвинулась ни на дюйм, я принимаюсь за работу, медленно опуская ее до конца, пока не удается выскользнуть из сапога до колена, а затем перехожу к другому, и когда они, наконец, сняты, этот мощный тон снова разносится по комнате.
— Возьми себя за лодыжки, Птичка. Не отпускай.
Я тяжело сглатываю, и как только я обхватываю руками свои лодыжки, его пальцы заменяются чем-то прохладным. Моя спина напрягается, и когда он толкает что-то в меня, я понимаю, что это какой-то металлический шарик. Я ахаю, когда тяжелый шарик оказывается внутри меня, за ним быстро следует второй. Они медленно двигаются, массируя стенки глубоко внутри меня, и все сжимается. Не поймите меня неправильно, я не новичок в мире секс-игрушек, но эти? О да, я определенно незнакома с ними, но планирую познакомиться поближе.
— Так хорошо? — спрашивает он.
Все, что я могу сделать, это с трудом сглотнуть и кивнуть.
— Не двигайся, Птичка.
Я чувствую, как он перемещается позади меня, и, прежде чем я успеваю понять, что он делает, он оказывается на коленях, и как только его теплый рот накрывает мой клитор, шарики начинают вибрировать внутри меня.
— О, черт возьми, — выдыхаю я, делая глубокий вдох, а мои колени подгибаются подо мной.
Я чувствую порочную ухмылку Айзека на своей сердцевине, но, поскольку все мое тело начинает дрожать, я не могу даже окликнуть его. Это интенсивно и так чертовски хорошо. И когда эти шарики двигаются внутри меня, клянусь, я вижу звезды.
Мое дыхание становится неровным, глубоким, и когда его язык скользит по моему клитору, я чувствую знакомое напряжение глубоко внутри.
— Черт, Айзек, — стону я, впиваясь ногтями в лодыжки и извиваясь под его хваткой.
Я не могу этого вынести. Это слишком. Слишком напряженно, но, черт возьми, я доведу это до конца.
Он воздействует на мой клитор лучше, чем я когда-либо делала это пальцами. Посасывая, щелкая, дразня, пока я практически не оказываюсь верхом на его великолепном лице, и все это время вибрирующие шарики отправляют меня в совершенно новое измерение.
— О, черт. Я собираюсь…
Я не успеваю вымолвить больше ни слова, прежде чем взрываюсь, мой оргазм проносится сквозь меня, как гребаная ракета, переполняя мой организм и вознося меня выше, чем когда-либо прежде. Что бы ни контролировало вибрацию шариков, оно не ослабевает, как и язык Айзека, и по мере того, как мои стенки пульсируют вокруг шариков, мой оргазм усиливается.
Мои колени начинают подгибаться, и только сила воли удерживает меня на ногах, а по мере того, как оргазм пульсирует в моем теле, все во мне сжимается. Мои стенки начинают сокращаться, не в силах выдержать интенсивность ни секундой дольше, и, словно почувствовав мой предел, Айзек ослабляет давление, и вибрация медленно затухает, но он не решается отключить ее полностью.
Я падаю.
Айзек подхватывает меня прежде, чем я падаю на пол, и осторожно опускает, пока я не растягиваюсь на прохладном полу, не в силах отдышаться.
— Срань господня, — выдыхаю я. — Мне нужно купить себе несколько этих шариков.
Айзек ухмыляется.
— На колени, Аспен, — говорит он, поднимаясь на ноги. — Ты думаешь, все закончилось только потому, что ты кончила? Это была всего лишь разминка.
Что ж, блядь.
Почти не в силах пошевелиться, особенно когда шарики все еще внутри меня, все, что я могу сделать, — это сесть и опереться на руки, наблюдая, как он тянется через плечо и хватается за свою футболку, стягивая ее через голову, и в тусклом освещении он выглядит как гребаный бог — греческий бог, как он всегда шутил.