Я бросаю тебе вызов (ЛП)

— Когда? — Я лаял.
— Мы узнали около четырех месяцев назад, — сказала она, отводя взгляд от меня.
Четыре месяца. Четыре чертовых месяца, а мне говорят только сейчас.
— Ты не думала, что я заслужил это знать раньше? — Моя мать вздрогнула, и она имела наглость пристыдиться.
Я пронзил Брэда Коултера взглядом. 
— Почему сейчас? Зачем говорить мне сейчас?
— Потому что… — начал он, но в итоге закашлялся. Мама вскочила и помогла поднять голову с подушки. Он кашлял и кашлял, сухой звук вырывался из его груди и эхом отдавался в моих ушах. При виде крови, стекающей по его губам, мои руки задрожали.
Мои кулаки сжались, и мне пришлось отвернуться. Этот человек не был моим отцом.
Через мгновение приступ кашля прекратился, и я начал ходить по больничной палате. 
— Закончи фразу, — потребовал я. Холодно, да. Но я не знал, как еще реагировать, как еще говорить с ними.
— Потому что… я хочу… исправить… это… мне нужен… шанс.
— Значит, ты не умираешь с чувством вины за то, что был дерьмовым отцом?
— Мэддокс! — прошипела моя мать. Я повернулся и встретил ее взгляд своим.
— Что? Правда — это не то, что ты хочешь услышать?
— Я это заслужил, — устало признал мой отец.
Пиздец какой-то. 
— Я ухожу отсюда.
Не успел я дойти до двери, как меня остановил голос матери. 
— Я хочу рассказать тебе одну историю.
— Я здесь не для того, чтобы слушать какие-то сказки, мама, — буркнул я.
— В этой истории нет сказки, Мэддокс.
Если бы меня спросили, почему я не ухожу, почему я стою у двери и слушаю ее, у меня не будет ответа на этот вопрос.
Я просто не знал.
Может быть, это было что-то в ее голосе. Боль, печаль, вина. Может быть, потому, что все это звучало так реально для моих ушей. Я чувствовал то, чего не должен был.
Повернувшись к ним лицом, я прислонился к двери и скрестил руки на груди. 
— Говори. — Одно слово. Это было все, что ей было нужно.
Она сжала руку моего отца, ее глаза остекленели. 
— Когда я встретила твоего отца, у него не было еды.
Ч-что за хрень?
Она продолжала говорить, прежде чем я успел что-то сказать, как будто она боялась, что потеряет все мужество, которое у нее было, чтобы говорить. 
— Я очень хорошо помню тот день. Мы были соседями, и он постучал в мою дверь. Он спросил моих родителей, нельзя ли ему тарелку еды или хотя бы буханку хлеба, чтобы накормить младшего брата.
Младший брат? У моего отца есть брат? У меня есть дядя? Какого черта я этого не знал? Мой разум закружился, и я несколько раз моргнул.
— Видишь ли, мы приехали из дерьмового района. Из трущоб. Ты мог бы легко описать его как часть трущоб Нью-Йорка. У нас почти не было ни электричества, ни горячей воды, потому что мы не могли за это платить. Мы ели консервы, которые могли получить в местной церкви или в продовольственных банках. В ту ночь у моей семьи почти не было еды, чтобы прокормить себя. Моя мать отказала Брэду. Когда мои родители легли спать, я выскользнула из своей комнаты и пошла к нему домой. Я принесла ему два куска хлеба. Он сломался и заплакал. Ему было четырнадцать, мне одиннадцать. Он быстро накормил своего брата, а сам откусил всего два кусочка. Я узнала, что у них не было еды целых два дня.
Моя мать сделала паузу, когда я опустился на пол, мои ноги внезапно ослабели. Я хотел назвать ее лгуньей, но я мог слышать правду в ее словах, грубость в ее голосе. Это было реально. Мои родители были бедны… и я никогда не знал. Они никогда не рассказывали мне ничего о своем прошлом или своем детстве. Мы никогда… не разговаривали.
Я сел на задницу и уставился на своих родителей, наконец поняв, что они действительно были мне незнакомы.
Моя мать издала задыхающийся звук. 
— Четыре года я таскала ему еду. Мы оба были бедны, но у меня были родители, которые все еще пытались добыть еду на наш стол. Брэд не знал. Его мать была наркоманкой и алкоголичкой. Небольшие деньги, которые Брэд накопил, работая неполный рабочий день в церкви, его мать украла на наркотики. Когда ему было восемнадцать, он ушел из дома со своим младшим братом.
 
— Мы были бездомными, — вмешался мой отец шепотом, его голос надломился. — Месяцами мы жили на улице, под мостом с другими бездомными. Мы… голодали. Я был… в отчаянии. Я украл мужской бумажник… и меня… поймали. На ночь бросили в тюрьму. Той ночью шел дождь. Мой брат… был… один под мостом. Он часами ходил под дождем, разыскивая меня.
Он глубоко вздохнул и закашлялся. Я был рад, что сижу, когда моя мать продолжила. 
— Брат твоего отца… твой дядя… он заболел пневмонией.
— Он… не выжил, — прошептал я, уже зная, к чему все идет. Если у меня был дядя и мой отец никогда не говорил о нем, то это означало только одно.
Она кивнула. 
— Раньше я ускользала из дома, чтобы встретиться с твоим отцом. Видишь ли, у нас была мечта. Мы хотели совместного будущего. Мы работали на самой дешевой работе, которую могли получить. Я работала официанткой. Брэд работал в механическом магазине. В двадцать лет он, наконец, получил аттестат о среднем образовании. Потом университет. Мы едва могли себе это позволить. — Мать остановилась, всхлипывая. — Те дни были самыми тяжелыми, но это окупилось.
Ее голова упала на руки, и она заплакала. 
— Саванна… — услышала я его шепот.
Мой отец подхватил его слабым голосом. 
— Наконец-то мы смогли купить квартиру, самую дешевую, которую мы могли… позволить себе, но она была наша. Жизнь… стала… лучше. Мы больше не были бездомными или голодающими. Я нашел работу, которая платила арендную плату и обеспечивала достаточно еды на столе. Мы жили от зарплаты до зарплаты, но все было… хорошо. Жизнь… была хороша. Когда твоя мать узнала, что беременна тобой…
— Это был самый счастливый день в нашей жизни, Мэддокс, — хныкала моя мать. — Самый счастливый. Воистину, самый счастливый. Лучший день.
Я хотел назвать ее лгуньей. Всю жизнь они заставляли меня чувствовать себя ненужным. Я был ошибкой… и все же они были здесь, говоря мне, что я любим, еще до того, как я родился.
Бред сивой кобылы.
Но я молчал и слушал. Потому что это было все, что я мог сделать. Я застрял в этом моменте, их голоса эхом звучали в моих ушах, их прошлое мелькало перед глазами. Я... оцепенел, а потом... почувствовал слишком много.
— В течение шести лет у нас было все, что мы хотели. Конечно, мы не были богаты. Мы все еще боролись. Но того, что у нас было, было достаточно. Потом жизнь… она… сбила нас с ног… снова.
— Что? — Мой голос стал глубже, комок эмоций оседал у основания моего горла. — Что случилось?
— Тебе было пять, когда мне поставили диагноз «рак толстой кишки», — сказал отец.
Я прикрыл рот рукой, затем провел ладонью по лицу. Ебать. Нет. Это не… это не может быть правдой.
— Я ухожу, — прорычал я, вскакивая на ноги.
— Пожалуйста, — прошептала она так отрывисто, что я… просто… не мог уйти.
— Рак толстой кишки — одно из самых легких для обнаружения заболеваний, и, поскольку мы обнаружили его на самой ранней стадии, его можно было вылечить, — предположил мой отец. — Но это была проверка на реальность для нас, сынок.
Он кашлянул в кулак один раз, а затем потер грудь, как будто ему было больно. Выражение его лица было скорбным. И стыда.
— Тогда я понял, что если со мной что-то случится... я оставлю жену и сына без каких-либо сбережений. Ипотека, студенческие кредиты и больше ничего. Твоя мать, она так и не закончила среднюю школу. Она работала, чтобы я поступил в университет. Она работала, чтобы я мог получить степень, а если бы я умер... твоя мать и ты остались бы ни с чем.
— Когда мы оставили трущобы позади… мы пообещали никогда не возвращаться к ним, — вмешалась моя мать. — Никогда не возвращаться к тому, чтобы быть такими бедными.
Брэд Коултер с тяжелым вздохом закрыл глаза. 
— Я стал одержим, Мэддокс. Так… чертовски… одержим.
— Брэд продолжал говорить, что хочет для нас лучшего. Так вот, он работал. Он никогда не переставал работать. Никогда не останавливался, чтобы даже сделать глубокий вдох. И он поднялся по лестнице, — она судорожно вздохнула, — он прошел путь от конторского клерка до адвоката, до старшего юриста, до делового партнера, потом до юридического партнера, до владельца бизнеса… он продолжал подниматься по этой лестнице, как одержимый человек.