Важна только любовь

— Я очень внимательно рассмотрел все варианты, — вступил в разговор отец. — Не так уж плохо. — Занявшись бутылкой пива, он избегал смотреть Каттеру в глаза.
— Вы любите этот дом, привыкли к соседям. Больше нигде вы не будете так счастливы.
— Я буду счастлива там, где твой отец не будет спать на кушетке, потому что у него слишком болят ноги, чтобы подняться в спальню. — Слова матери прозвучали непривычно строго. — Там, где не придется ежедневно прибирать пустые, пыльные комнаты.
— Мам, — начал Том, — ты же знаешь, мы с Люси предлагали послать девочек тебе в помощь…
— Но ты ведь сам сказал: переехать — неплохая идея, — проговорила мать смущенно.
— Ты так сказал? — Каттер нахмурился, глядя на брата. — Черт возьми. Том, что с тобой такое?
— Что ж, — начал Том рассудительным тоном, который всегда выводил Каттера из себя. Он отставил пиво и неловко переводил взгляд с одного на другого, по-моему, переехать на меньшую площадь разумно — проще заботиться.
— Но не в дом же для престарелых!
— А мы и есть престарелые, Каттер, — спокойно констатировала Мэри. — За исключением мистера Пирсона, все наши друзья, жившие на этой улице, или умерли, или живут с детьми, или продали дома и уехали в Аризону.
— Мы с Люси предлагали вам переехать к нам, — напомнил Том. — У нас хватит места.
— Мы не хотим жить с вами. Ты очень хороший мальчик. — Мать протянула руку и потрепала его по колену.
— Пап? — вопросительно произнес Каттер. Неужели отец хочет продать дом, который выстроил своими руками? Дом этот всегда был для него источником гордости. Каттер повторил свое обращение, потому что отец молча потягивал пиво.
— Решил — пора, — только и молвил Пит Мэтчет.
Каттер сел на диван рядом с матерью. Что ж, значит, так тому и быть. Раз отец сказал свое решение — все. Он молча смотрел на того, кто вырастил его и научил всему, что знал сам о дереве, о жизни, о том, что хорошо и что плохо. Питер Мэтчет совсем утонул в большом оранжево-желтом цветастом кресле, с которым он уже никогда не расстанется, непременно заберет с собой, и старая, громоздкая вещь будет торчать в новой квартире инородным телом. И родители сами покажутся такими же старыми и изношенными в окружении белых, холодных стен, без полок с игрушками, с неопределенного цвета ковром, не заляпанным домашними животными и внуками.
Этого он тоже не в силах поправить, осознал Каттер. Очередной провал. Глупо, напрасно надеяться — не вернешь семи десятков прошедших лет, возраст и усталость неумолимы.
Вся его жизнь — сплошной пример напрасных усилий. Играя в прятки, день за днем рискуя шкурой во время «холодной войны», он напрасно старался. Борьба с запоями и романами Марши тоже не стоила его усилий. А стремление открыть правду Адриане вообще обернулось катастрофой. Пробить головой стену — попытка, обреченная на неудачу.
— Вот вы спросили, хотим ли мы с Люси жить здесь, — заговорил Том. — Но нам еще восемь лет выплачивать деньги за дом. Да и детям нравится школа, где они учатся. Не думаю, что нам стоит переезжать.
— А как насчет тебя, дорогой? — Мэри мило улыбнулась Каттеру. — Тебе всегда было по душе это место.
— Нет, мама. — Каттер встал — ему нужен лишь его собственный, пустой и бездушный дом, где надежный, не знающий времени, неизменный дуб ждет его возвращения. — Нет, я не хочу жить здесь. Но я знаю хорошего риэлтера, попрошу ее зайти.
* * *
Воскресным утром Адриана проснулась поздно. Полночи она проворочалась, вспоминая последний поцелуй Каттера. Он так внимательно следил, какой эффект на нее производит его поцелуй, так ждал, что она потянется к нему, — и добился только обратного.
Она спустилась вниз. Глаза припухли, в висках пульсировала боль. Лиза сидела за столом и завтракала овсяными хлопьями, изучая надписи на картонке с обезжиренным молоком.
— Привет! — поздоровалась она рассеянно. Вчера вечером пришла домой из школы, наложила чего-то в тарелку и скрылась в своей комнате на весь вечер. Адриана поняла — трусит.
  
Но сейчас, кажется, наступило перемирие.
— И тебе привет! — Адриана взяла из буфета тарелку, ложку и присоединилась к Лизе.
— Ты когда-нибудь это пробовала? — Лиза подняла коробку. — Здесь сказано молоко, но я что-то не уверена.
— Ну, тебе просто нужно привыкнуть.
— Спасибо, что купила. — Лиза отставила коробку в сторону. — И спасибо за вчерашний ужин.
Как ни странно, Адриане доставила удовольствие благодарность дочери. Значит, Лиза заметила, что с куриных грудок аккуратно снята кожица, а салат с легкой заправкой.
— Будем есть более легкую пищу, почему бы и нет? — ответила она.
— Но, мам, ты так любишь готовить…
— А я знаю кучу рецептов, где ни масла, ни сливок. — И насыпала себе хлопьев. Лиза удивленно присвистнула:
— Ни масла, ни сливок? Значит, почти без холестерина…
— И никаких пирогов, пирожных, печеной картошки… — добавила Адриана.
— Ох, — застонала девочка, — ты меня убиваешь! — И хихикнула.
Адриана улыбнулась в ответ: все снова в порядке, им хорошо вдвоем.
— Я уже потеряла целый фунт! — с гордостью проинформировала Лиза.
— Что ж, замечательно, дорогая! Я так тобой горжусь. Ты… прости, что давила на тебя…
— Нет, это ты прости, что я вопила, когда ты пыталась положить мне бурито. В первый день мне хотелось съесть весь горшок… Я так старалась…
— Знаю, милая. Сама не понимаю, зачем предложила.
— Может, потому, что очень старалась ничего не сказать про мое платье?
Адриана не собиралась упоминать о платье. Но Лиза, хоть и слегка покраснела, задорно улыбалась.
— Кажется, это была не лучшая из моих идей, мам. Понимаешь, я считала, что в черном буду выглядеть более утонченной. — Она опустила ложку. — Ради Каттера — чтобы взглянул на меня так, как смотрел на тебя.
О Боже, да понимает ли Лиза, что означает этот взгляд?..
— Так скажи мне, в чем там дело, мам, а?
— Ни в чем.
Но Лиза ждала другого ответа.
— Ладно, дело в том… — Адриана замялась, — я сама не знаю.
— В чем-то хорошем или плохом? Скажи! — потребовала Лиза.
— Говорю же — не знаю. — Адриана отодвинула тарелку и потерла виски: боль усилилась. — Мы провели вместе около двух недель, разговаривали…
— Он — хороший слушатель, да? — мудро изрекла Лиза.
Адриана кивнула: о да, он умеет слушать, и она рассказала ему то, чего никогда еще никому не рассказывала.
— Знаешь, некоторые люди просто… сходятся. Мы сошлись. Мы… Ладно, сейчас это уже неважно! — резко закончила она, собрала тарелки и отнесла в мойку. — Его нанимали сделать определенную работу, он сделал ее и ушел. Вот и все.
— И все? — фыркнула Лиза. — Нет душевого провода, вешалки для полотенец, туалетная бумага лежит на бачке.
— Это я могу доделать и сама.
— Но зачем? Не позволишь ли Каттеру вернуться на денек, и посмотрим, что случится?
— А что, по-твоему, может случиться? Лиза повернулась на стуле и посмотрела на Адриану.
— Не знаю. Может быть, ты, например, пойдешь на свидание.
— Лиза! Твоего отца всего год как нет в живых.
— Роль скорбящей вдовы — бабушкина, а не твоя. Жестокие слова…
— Лиза, не говори со мной таким тоном! Лиза поглядела невинно и опустила глаза.
— Прости! Но не можешь же ты притворяться, что скучаешь по папе. Последнее время вы не были тем, что называют любящей парой. Все было… плохо!
Этот детский, полный смущения и страха крик вызвал у Адрианы инстинктивную реакцию — утешить, успокоить, солгать: «Нет, милая, чудовищ не бывает. С тобой никогда не случится ничего плохого, мама с тобой». Каттер, конечно, потребовал бы: «Скажи ей правду!» Рассказать все Бланш оказалось проще, чем ожидала Адриана. Может быть, стоит поделиться маленькой частью своей боли с Лизой…
Сначала сантехник, потом мать, затем дочь… Скоро хоть помещай объявление в «Нью-Йорк тайме» в две колонки.
— У меня и твоего отца были проблемы, — осторожно начала она. — В каждом браке есть трудные времена, но у нас настали очень уж трудные.