Чингисхан. Книга 3. Солдаты неудачи
Целиться времени нет, стреляю «переводом» — ловлю в прорезь голову левого крайнего, нажимаю на спусковой крючок и быстро двигаю стволом к следующему патрульному.
Выстрел! Еще! Еще один!
И наступает звенящая тишина.
- С-сука! — рычит Шпала, зажимая правый бок.
По его рубашке расплывается кровавое пятно.
- Щас я, щас! — торопливо бормочет Кол, роясь в сумке.
Он достает аптечку, зубами разрывает упаковку стерильного бинта.
Прихрамывая, возвращается Дуэн. У него тоже ранение — пуля зацепила мякоть руки. Второго патрульного он застрелил, тот валяется в трех шагах от машины.
- Друже! — восторженно говорит мне Дуэн, баюкая руку. — Ты метак! Меткий! Ово добро!
И обращаясь ко всем, показывает стволом в сторону гор:
- Мора итти [14]!
- У нас трехсотый, — откликается Кол, бинтуя Шпалу.
Тот скрипит зубами, но улыбается.
- Ерунда! По ребрам скользнуло.
- Ты ж сам ранен, друг, — говорю я Дуэну.
- После, — машет он пухлой рукой. — Море итти! Брзо [15]!
До Книна, точнее, до позиций сербских войск над городом, мы добираемся уже в темноте. Дуэн кричит пароль, получает отзыв, и мы карабкаемся на взгорок, через который проходят окопы полного профиля.
Нас определяют в «отдвоену чету», отдельную роту, простыми бойцами. Кол пытается что-то сказать насчет своей узкой военной специализации, но ему отвечают, что сейчас «треба много льюди».
Личный состав нашей роты живет в настоящей казарме, длинном бараке, выстроенном в лесу. До войны тут, видимо, был какой-то сельскохозяйственный склад. Запах зерна не выветрился до сих пор.
Тусклая лампочка, ряды железных коек, десятка три мужиков в военной форме. Повсюду развешено оружие, лежат вещи, мешки. Нас принимают настороженно, но как только выясняется, что мы русские, отношение меняется.
- Руски добро! Ми брачья! — слышится со всех сторон.
Беззубый парень с забинтованной шеей азартно вопит, подпрыгивая на койке:
- Усташе край [16]!
Потом появляется фляга, звенят стаканы.
- Добро здравле! — кричат сербы.
Каждый хочет выпить с нами. Пьем мы что-то очень крепкое, похожее на бренди. Я быстро хмелею. Вспоминаю — и говорю Шпале:
- А ведь сегодня первое января! С Новым годом!
- Нова година! — подхватывает казарма.
Концовки этого вечера я не помню — отрубаюсь.
Здесь всюду горы. Но совсем не такие, как в Афганистане. Там — голый камень, щебень, песок, пыль. Сухо и жарко. Растительности — самый минимум, в основном какие-то шипастые жесткие стебли, скрученные, переплетенные и оттого напоминающие колючую проволоку.
На Балканах по-другому. Рядом с Книном находятся горы Велебит. Динарский хребет проходит всего в тридцати пяти километрах, там граница с Боснией и Герцеговиной. Поэтому с первых же дней мы оказываемся в роли горных стрелков. Растений тут столько, что можно озеленить еще какой-нибудь регион типа нашего Таймыра или того же Афгана, большинство — вечнозеленые. Наверное, все дело в климате, теплом и влажном, где даже зимой растет трава. В горах постоянно висят туманы, утром выпадает роса.
Говорят, летом в местные травы, кусты, деревья словно кто-то впрыскивает усилитель роста. Обыкновенный подорожник вымахивает до размеров лопуха, плющ вползает по известняковым скалам на головокружительную высоту. В долинах встречаются тополя, стволы которых не обхватить и впятером. Чистый камень тут практически не найти — они покрыты мхом, травой, из любой трещинки обязательно торчит зеленая былинка.
В горах водятся олени, барсуки, куницы, белки. Из хищников встречаются волки, рыси, говорят, есть даже медведи. Жители этих мест любят охотиться, в домах висят оленьи рога. Каждый мужчина может рассказать какую-нибудь историю, произошедшую с ним на охоте.
Ходить по здешним горам очень тяжело. Все время — или в горку, или под горку. Тут и поля, и дома стоят на склонах. Жизнь местных крестьян — это вечные подъемы и спуски. Людям, жизнь которых прошла на равнине, поначалу очень трудно привыкнуть.
Города и деревни Сербской Краины очень живописные, даже сказочные какие-то. Двухэтажные беленые домики под яркими черепичными крышами, двери и ворота из темного дерева, ставенки, окошечки, кованые оградки, тротуары часто вымощены булыжником. Когда идешь по старым улочкам Книна, кажется, что все это ненастоящее, что ты попал на съемочную площадку фильма. И только выползший из-за поворота бронетранспортер, на который приклеены плакаты с портретами кандидатов в местную Скупщину — в Сербской Крайне скоро выборы — напоминает, что сказок не бывает и все реально.
Задача нашего отряда — спуститься к деревне Бадань, проверить дома, опросить жителей. Командует молодой поручик Майомир, краснощекий, усатый, веселый. Он делит отряд на две колонны и объясняет, что идти надо, выдерживая дистанцию.
Специально для нас, новичков, тычет пальцем под ноги:
- Мина, мина!
- Да ясно, командир, — кивает Кол. — Будем осторожны.
Переход до деревни занимает три часа. На опушке леса делаем привал. Многие сербы переобуваются — снимают горные ботинки и одевают кроссовки. Это правильно: в тяжелых берцах по пашне не очень-то побегаешь.
Бадань лежит внизу как на ладони. Аккуратные домики, вокруг поля. У околицы замечаем два белых лендровера. Миротворцы. Майомир достает бинокль, внимательно разглядывает машины и с улыбкой говорит:
- Канада! Добро!
Я уже знаю — из всех миротворческих контингентов более-менее по-человечески к сербам относятся только канадцы и французы.
Мы идем к деревне широкой цепью. С левого фланга доносятся тревожные крики. Поручик бежит туда, придерживая на бегу автомат. Вскоре по цепи передают — на поле обнаружена расстрелянная корова. Замечаю, что сербы мрачнеют, передергивают затворы.
Кол спрашивает у одного из них, что случилось.
- Усташи, — коротко отвечает тот.
Про усташей мы уже наслышаны. Так назывались хорватские военные отряды, которые в годы Второй мировой войны уничтожали сербов. Тогда Хорватия была на стороне Гитлера. Усташи воевали с сербскими партизанами, истребляли мирных жителей. На касках они человеческой кровью рисовали латинскую «U». Прошло пятьдесят лет, но сербы до сих пор называют хорватских солдат усташами. Народная память — долгая.
Над деревней стоит тишина. Не слышно ни скрипа калиток, ни собачьего лая, ни человеческих голосов. Проходим первый дом. На воротах мелом нарисована цифра «6». На следующем доме — «4».
- В дома не заходить! — командует Майомир.
- Почему? — спрашиваю у Кола, идущего рядом.
- Заминировано может быть, — отвечает он. — Ты что, не видишь, что село зачистили…
Миротворцев встречаем возле дома поглавицы [17]. Флаг республики Сербская Краина валяется на земле, истоптанный сапогами. На двери дома — цифра «2». Канадцы курят, один сидит в сторонке на корточках и плачет. Командир миротворцев, капитан с пшеничными усами, растерянный и бледный, смотрит на Майомира и разводит руками.
Наш поручик поднимает флаг, разглаживает его и целует. Все молчат. Потом Майомир достает карту, показывает что-то капитану. Завязывается разговор. Канадец рассказывает, сербы ругаются, плюются.
Кол, хорошо знающий английский, переводит нам со Шпалой:
- Хорватский отряд… сорок человек при одной бронемашине… В деревню вошли на рассвете… Французский акустический радар уловил звуки выстрелов и нас отправили разобраться… Мы прибыли в десять часов. В деревне еще были живые. Их убили на наших глазах. Хорваты заходили в дома и стреляли. Убивали всех — женщин, стариков, детей. Так же убили весь скот. Мы пытались их остановить, но нам пригрозили оружием. Потом они фотографировались с трупами. Ушли в одиннадцать тридцать. Тела лежат во дворах. Цифры на дверях и воротах — количество убитых. Мы связались с нашим штабом, попросили прислать журналистов, экспертов и людей из прокуратуры, чтобы зафиксировать это преступление. Нам сказали, что журналистов не будет. Эксперты приедут через час. Все…