Чингисхан. Книга 3. Солдаты неудачи
- Мозамбик? Это же… — припоминаю я.
- На побережье Индийского океана, напротив острова Мадагаскар. Райское место. Горы, реки, леса. Не джунгли, а такие… Просто леса. Местные их миомбо называют. Саванны тоже есть. Слоны, жирафы, носороги, буйволы. Все, как положено в Африке. И люди…
- Что — люди?
- На гербе Мозамбика, на нынешнем гербе, изображен автомат Калашникова. О чем это говорит?
Я молча киваю. Все ясно. Люди-звери.
- В Мозамбике гражданская война шла тогда. Наши, ну, партизаны, контролировали север. Против них воевали правительственные войска и как раз наемники. Рейды, засады, сожженные деревни… В общем, как сейчас говорят, движуха.
Я снова киваю. А Маратыч начинает рассказывать про затерянный в миомбо госпиталь, про полных и медлительных медсестер из местных, про бойцов повстанческого движения ФРЕЛИМО, которые охраняли госпиталь и которых старший лейтенант Журавлев, куратор советских врачей из Первого главного управления отдела КГБ, называл «эбонитовым взводом».
- Мы поспорили, что он из нас с Калюжным бойцов подготовит за месяц. Ну, тренировались каждый день, — Маратыч вздыхает. — Вот только завершить обучение не успели. Но если бы не этот старлей, не сидел бы я здесь с тобой. Помню, стояла темная ангольская ночь, в джунглях перекликались ночные твари. Журавлев бесшумно возник в дверном проеме тесной комнатенки, где под пологами спали мы с Калюжным, и сказал коротко, шепотом, но с такой интонацией, что мы сразу вскочили: «Подъем!». Налетел ветер, и длинные листья пальм за открытым окном принялись шуршать, точно морской прибой. Артем, давай-ка махнем не чокаясь… А потом я доскажу….
Я разливаю остатки водки. Не чокаясь — это значит «за помин души». Стало быть, вся эта история закончилась неважно.
Маратыч нюхает кусочек черного хлеба, закуривает. Вообще раньше он не курил. Обычно в его возрасте уже бросают, а тут вон как — садит одну за одной. Лишний раз убеждаюсь, что жизнь у моего тренера — не сахар.
- В общем, разбудил он нас. Я шепотом спрашиваю, мол, что случилось? И Стечкина табельного вытаскиваю из-под подушки. Пистолеты эти, громоздкие и тяжелые, мы с Калюжным получили в первый же день по приезду и с тех пор ни разу не воспользовались ими.
- Эбониты слили, гады. Еще вечером, — одними губами произнес Журавлев и еле различимое в темноте лицо его потемнело еще больше. — Наемники в госпитале. Здание окружено, окна под прицелом. В палатах… резня в палатах. Будем пробовать уйти. Делайте, как я. И тихо!
Калюжный был уже на ногах. На цыпочках мы выбрались в длинный госпитальный коридор. В самом конце его, у стола дежурной сестры, горела крохотная лампочка, питавшаяся от автомобильного аккумулятора. Там, за пятном желтоватого света, находилась дверь, ведущая наружу. Я поразился тишине, плотной, ватной тишине, царящей повсюду. Старлей между тем шептал:
- Они рассредоточились. Дверь держат трое, еще человек семь добивают больных, остальные в оцеплении. Остальных врачей зарезали во сне. Ну, пошли…
Когда мы приблизились к столу — пистолеты наготове, липкий пот заливает глаза — увидели дежурную, которая мирно спала, положив курчавую голову на руки. Столешница лаково блестела в электрическом свете, белый халат топорщился на округлых плечах. И вдруг до меня дошло, что дежурная вовсе не спит, а лак на столе — это ее кровь.
В проеме, ведущем в основное помещение госпиталя, мелькнула какая-то тень, потом еще, и еще.
- Выходим! Стволы — к бою! — приказал Журавлев. — Бежим к деревьям, упавшего — подбираем. Стрелять только по моей команде. Я иду первым, Маратыч в середине. Паша, ты держишь тыл. Мужики, вспомните все, чему я вас учил. Сейчас так: или-или.
Хлесть! — от могучего пинка старлея плетеная дверь не распахнулась — отлетела в сторону. Пригибаясь, Журавлев рванулся вперед, через несколько мягких быстрых шагов сменил направление.
Я бежал следом за ним и все пытался сглотнуть, но слюна куда-то пропала, и язык ворочался во рту неповоротливым шершавым бревном. Темные заросли постепенно приближались. У колодца, в раскидистой кроне мопане, бобового дерева, завопила потревоженная мартышка. Калюжный шепотом выругался. Колония этих неопрятных, вороватых зверей кормилась с госпитальной помойки, и мы привыкли к ним, как к неизбежному злу. Первой мартышке немедленно ответила другая, и спустя несколько секунд среди темных ветвей уже бесновалась вся стая. И тут ночную тьму порвала на части автоматная очередь. Помню грохот, яркие вспышки выстрелов. Я оглох и ослеп. Вокруг засвистело, трассеры улетали в темно-синее небо и терялись среди ярких ангольских звезд.
- Не останавливаться, мать твою! — взревел впереди Журавлев. Стечкин в руке старлея ожил, и сухие, лающие звуки пистолетных выстрелов вплелись в общую какофонию звуков.
Что было потом, я запомнил плохо. Мы добрались до опушки леса, бежали, стреляли, падали; наемники беспорядочно били нам вслед. Пули срезали ветки кустов, смачно ударяли в стволы деревьев.
- Не отставать! — кричал старлей в редкие мгновения тишины, и мы, сцепив зубы, ломились на его голос сквозь колючие сухие заросли.
Неожиданно стрельба смолкла. Я бежал последним. Помню, замер, вытянув вперед руку с пистолетом, и тут вновь загрохотало, но уже не позади, а впереди и совсем рядом.
Это был «засадный полк» наемников — пятеро бойцов в юаровском камуфляже, все с калашами. Они сидели и ждали, когда беглецы выйдут на них. Они все продумали, эти толстогубые вояки, выросшие на войне и ничего кроме войны не знавшие. Белые доктора сами шли к ним в руки. Одна мелочь, один неучтенный фактор спутал их расчеты, и фактор этот звали Гриша Журавлев.
Пять стволов ударили из-за зарослей. Стечкин в руке старлея выстрелил пять раз. Когда мы с Калюжным выбрались на поляну, то нашли на ней трупы наемников — и Журавлева. Вот такие дела, Артем.
- Он убил всех пятерых?
- Причем сделал это, уже будучи смертельно раненым. Да чего там «раненым» — убитым.
- Профи.
- Это да. Но главное — он был солдатом. Настоящим. И защитил своих товарищей, то есть нас. Жизнь подарил, понимаешь?
Маратыч умолкает, кладет в наполненную окурками пепельницу погасшую сигарету, опускает голову на грудь. Я хочу спросить его — а что было потом? Как они выбрались, как сложилась судьба Калюжного, как, наконец, сам Маратыч из врача превратился в боевого офицера? Хочу — но молчу, потому что бывают моменты, когда нужно помолчать.
- Через два дня нам посчастливилось выйти к мутной реке Лимпопо, — неожиданно говорит мой тренер, и совсем невероятным везением оказался плоскодонный мотобот с двумя пулеметами, на котором бойцы ФРЕЛИМО из партизанской бригады имени Ленина патрулировали реку. А старший лейтенант Григорий Журавлев так и остался лежать на безвестной полянке в мозамбикском лесу-миомбо, за тысячи километров от страны, которой он присягал, весь изрубленный калашниковскими пулями калибра 7,62… Теперь ты понимаешь разницу между солдатом и наемником?
- Ну, конечно…
Маратыч проводит рукой по лицу, стирая воспоминания. Откупорив вторую бутылку, не глядя, быстро разливает. Я пораженно усмехаюсь — разлито как в аптеке, поровну, тютелька в тютельку.
- Руслан Маратович, так что ж, я тоже — в Африку?
- Да за каким тебе — в Африку? — он скалится. — Есть на нашем шарике немало других мест, где людям живется плохо и нужны настоящие солдаты, настоящие мужики, чтобы защитить их. Ну, давай за солдат!
- У меня с документами…
- Поможем. И с документами, и до места добраться. А там встретят, не волнуйся. Ты же вроде как снайпер, а, ха-ха?
- Ну, приходилось…
- Значит, штучный специалист. Помнишь анекдот: не бегай от снайпера, не поможет, только умрешь усталым, ха-ха! Не волнуйся, примут, как родного. И главное! Там, Артем, тебя не достанут ни отморозки твоего бывшего приятеля, ни менты, ни ФСК. Вообще никто!
Я киваю захмелевшей головой, а про себя думаю: «От коня не убежишь…».
Наверное, я дал слабину. Или конь сумел услышать, почуять мой главный подсознательный страх перед поездкой в М-ский треугольник — а вдруг никакой линзы там уже давно нет, вдруг все зря? Вдруг лопнула последняя ниточка к Телли? Ведь это все, край. Обрыв, за которым мрак, бесконечная пустота.