"Фантастика 2023-154". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

Не спросила.
Понимала — если и так, все равно вслух не упрекнет. Ему ли не знать, война не спрашивает, кому жить.
А потом стало поздно.
Их засекли почти у самого рудника. Скальный выступ торчал посреди ровной степи, как чучело в огороде, — издали видать. И Паолу уже тянуло туда, ощутимо, как мотылька на свет. Сейчас она не промахнулась бы мимо цели даже без того описания, которым снабдил долговязый вор. Скоро… совсем скоро — все…
Хриплый боевой клич обрушился на степь, невесть откуда возникли среди высокой травы полуголые мускулистые воины в шкурах, прянул, загарцевал Фабианов жеребец, рыцарь выругался сквозь зубы, привстал на стременах. Прищурился, оглядываясь. Потянул из ножен меч. Бросил Паоле резкое, как плевок:
— Ты — к руднику. Пусть не вернемся, жезл должен стоять.
Паола не стала спорить. Но и удачи Фабиану не пожелала. Незачем желать удачи тому, кто ищет смерти.
Она летела к цели, а позади орали степняки, дико ржал Фабианов жеребец и злая сталь то свистела, то чавкала, рассекая воздух — и плоть. Паола удивилась мельком, что слышит, и тут же забыла. Подумала: Фабиан погибнет, потому что без Гидеона он и так не живет, а она — потому что увязла в прошлой боли, как муха в смоле. И еще — что Гидеон отослал ее прочь, и Фабиан — тоже, но один хотел спасти, а другому было все равно. И оба, оба, оба были правы! Империи нужны жезлоносицы, потому что без них не будет ни золота, ни магии. Потому что это их дело, их долг — добывать Империи золото и магию. А спасаться — после. Если дело сделано. Ради следующей миссии, ради золота и магии для Империи.
Наверное, она должна была что-то чувствовать. Что-то… особенное. Но, когда перед глазами тускло сверкнуло золото, Паола всего лишь сосредоточилась привычно и бездумно, призывая силу, кивнула проблеску синего и золотого, несколько мгновений смотрела, как пробивается меж сизой степной травы сочная зелень, — и, развернувшись, помчалась обратно. К Фабиану. Будь проклято все золото мира, ее место там. Он погибнет, все равно погибнет, раз хочет этого, но, может быть, не сегодня. Если она успеет…
Не успела.
Увидела только, как рухнул под рыцарем конь, подминая дикаря. Взлетел над свалкой меч Фабиана — раз, другой… Взгляд Паолы нашел черноволосый затылок рыцаря, зацепился за искаженное яростью лицо в татуировках, широкое лезвие топора, мускулистые руки в крови…
Наверное, безумие заразно: Паола врезалась в схватку, как будто могла что-то сделать, будто руки ее не были пусты, а магия позволяла не только лечить, но и убивать. Заплясали перед глазами перекошенный в крике рот степняка, сжатые губы Фабиана, кровь, взблески стали… Ударило в бок острым, дернуло к земле, полоснула до самого сердца слепящая боль — и бой кончился.
…Темнота была рваной и алой. Ее разбивали крики, голоса, чьи-то руки, боль, тряска, дурнотная слабость и снова боль. Иногда в голове прояснялось, мелькало удивление: почему жива? Но тут же снова наплывало беспамятство, и вновь оставались лишь ощущения — тряска, боль, алые вспышки под веками, тяжелый стук в висках… пока беспамятство наконец не победило.
Первой вернулась боль. Паола дернулась, когда чьи-то жесткие пальцы ухватили не то за ребро, не то вовсе за кишки. Заорала бы, но сил хватило только пискнуть. Полыхнуло перед глазами алым, плеснуло огнем в боку. Паола услышала собственное дыхание, хриплое и рваное; память дернуло нехорошим, тревожным, но чем, понять не успела — чужой голос пробубнил в ухо что-то непонятное, и навалился сон.
Снилась метель. Выламывала крылья из плеч, обвивала ноги, тянула на землю, под чужую сталь, в круговерть оскаленных лиц и морд. Плевала в лицо кровавыми осколками. Забивала рот снежным кляпом, стискивала горло ледяной удавкой. Паола металась, силясь открыть глаза, грубые пальцы стискивали плечи, чужие голоса то слышались у самого уха, то пропадали за воем, плачем и смехом проклятой метели.
Там, за метелью, ждал Гидеон. «Я приду», — шептала Паола. «Не придешь», — спорил чужой голос. А Гидеон молчал. Всегда он молчал!
 
— Пей! — Ее трясли за плечи, приподнимали. Выдирали из метели и голосов. Паола глотнула горького, закашлялась — бок прошила тупая боль — и открыла глаза.
Мягкий сумрак, запах трав и терпкого дыма. Чашка под носом, красноватый глиняный бок сжимают тонкие пальцы.
— Еще пей.
Голос молодой, резкий, звонкий. Лица не разглядеть — метельный туман заволакивает глаза. Остается выпить и снова заснуть. На этот раз — без метели, голосов и Гидеона.
В следующий раз Паолу разбудили поздним утром — судя по широкой полосе солнечных лучей, косо пересекавшей ее постель. Снова сунули чашку под нос и велели пить. Теперь Паола смогла приподняться и проглотить горький отвар залпом. Вгляделась в сидящую возле нее дикарку. Подумала: нет, ночью была другая. Та казалась молодой, а эта дряхлая старуха. Глубокие морщины иссекли лицо, глаза запали, щеки ввалились, только и есть красоты, что острый нос клювом торчит. И руки темные, жилистые, обтянутые по-стариковски сухой кожей, словно лежалым пергаментом.
Старуха заглянула в опустевшую чашку, кивнула. Откинула укрывавшее девушку меховое одеяло. Паола приподнялась на локтях: взглянуть.
— Лежи, — старуха толкнула в грудь, — не смотри.
Жесткие пальцы мяли бок. Хватка у бабки не стариковская! Паола нашарила края постели, вцепилась до боли под ногтями. Отметила краем сознания: войлок, толстый и мягкий. В этот миг в боку полоснуло вовсе нестерпимо. Паола дернулась, чьи-то руки прижали ее плечи к войлоку — мертво, не двинуться.
— Тихо, — зашептал в ухо горячий голос, — терпи, не шевелись.
Снова, как ночью, показалось — кишки тянут наружу. В глазах потемнело, все кости словно разом размякли в кисель. Паола всхлипнула.
— Терпи, — шептали в ухо, — промыть надо.
Старухины пальцы вспыхнули вдруг огненными клещами, и Паола потеряла сознание.
Зато следующее пробуждение оказалось спокойным. Боль притихла, сменившись слабостью, но ведь слабость не мешает оглядеться вокруг. Взгляд Паолы скользнул по серому войлочному полу, узорам на стене — закорючки-человечки, непонятные завитки и черточки, а вон, кажется, солнце и луна… Паола попыталась привстать, рассмотреть поближе, но голова закружилась, прошиб пот, и девушка оставила попытки двигаться.
— Очнулась? — Перед лицом Паолы вновь очутилась все та же глиняная кружка. — Пей. Ты меня понимаешь? Говорить можешь?
Молодая, отметила Паола. Верно, та, что ночью была. Дикарка. В мужских штанах, на плечи накинута шкура белого волка — роскошная, надо признать, шкура. Грудь едва прикрыта, стыдобища. Волосы перехватывает кожаный ремешок… а волосы тоже роскошные, позавидовать можно… на шее сверкает алым неограненный камень, амулеты в волосах, на запястьях, позвякивают при каждом движении…
Допив, Паола кивнула. Прошептала:
— Понимаю.
Удивилась запоздало, подумав: дикари, а на обычном человеческом языке говорят. Только произносят немного иначе, ну так поставь рядом столичного мага и крестьянина с окраины Империи, то же самое будет.
— Ты лекарка?
Дикарка мотнула головой:
— Не, лекарка — бабка Тина. Она тебя лечила. Она говорит, ты сильная, другой бы помер от таких ран. А я шаманка. С духами говорю.
— С какими духами?
— С мертвыми. — Шаманка ответила так, будто это и ребенку должно быть ясно. Добавила, подумав: — Еще с землей могу.
Кажется, она бы еще что-то сказала, но тут появилась старуха. Бабка Тина, повторила про себя Паола. Буркнула:
— Девки-балаболки. Скажи ей, пусть спит.
Шаманка ойкнула, кивнула. Сказала торопливо:
— Тебе спать надо. Ты не бойся, я покараулю. Спи.
Паола послушно закрыла глаза. Короткий разговор и правда утомил ее. В голове поплыло, замутилось… только бы не метель снова, успела подумать Паола и заснула.
Разбудили голоса. Два женских и мужской, злой и резкий. Говорили вроде бы не рядом с ней — громко, а слов не разобрать, — и Паола рискнула взглянуть сквозь ресницы.