Третий лишний (СИ)
***
Заслонка лязгнула и в окошке появилось два глаза с косматыми бровями. Это был охранник-старшина; по именам я их не знал, но различал по званиям и по комплекции. Этот, например, принимал меня и показывал мне обстановку своего отеля; был ещё невысокий сержант, который кормил меня в первой половине субботы, а третий — старший сержант — давал ужин и обеспечивал безопасность во время прогулки. Был, кажется, ещё и четвертый, но он дежурил ночью, когда мои контакты с внешним миром были ограничены.
— Заключенный Серов! Встать! Руки на стену!
Лексикон этих низших чинов разнообразием не отличался — у них была инструкция, как обращаться с такими, как я, и они её неукоснительно придерживались. Отвечать было необязательно, а вот выполнять команды — необходимо. В первый вечер я пытался изобразить из себя недоумка, но старшина показал мне короткую резиновую палку, а потом ткнул меня в то место, куда он мог её засунуть. Я признал данную методику обучения тюремным порядкам эффективной и больше не выпендривался.
Я встал, сделал два шага вперед и оперся руками о стену.
Дверь ржаво заскрипела, подбитые металлическими подковами сапоги старшины отчеканили два строевых шага.
— Фу, ну вонюч ты! — прокряхтел он. — От стены отошел. Отошел, кому сказал!
Я послушно вернулся к кровати. Старшина не выглядел злым или бессердечным; скорее, он просто не задумывался о том, кто я такой и почему здесь оказался. В его системе координат я не был таким же человеком, как он — я был объектом из инструкций, к которому её положения применимы в полной мере.
Старшина оглядел меня.
— Бери зубную щетку и полотенце и ведро своё прихвати. Пойдем.
Я подчинился.
Вчера утром меня также вывели в помещение, которое напоминало туалет, только без унитазов, которые заменяли забетонированные дырки в полу. В эти дырки предполагалось сливать содержимое параш, а сами ведра можно было помыть под высокими латунными кранами с холодной водой. Всё это я проделывал вчера, проделаю сегодня — и, видимо, буду делать до тех пор, пока моё состояние в здешней системе координат не изменится в какую-нибудь сторону.
— О тебе спрашивали, — неожиданно сказал старшина, когда я закончил с дерьмом и приступил к водным процедурам.
Я повернул голову и посмотрел на него, ожидая продолжения. Спрашивать я опасался. К тому же говорил он очень бесцветным голосом, словно сообщал что-то не слишком значительное и даже бесполезное.
— Просили передать, что всё нормально, — тем же тоном продолжил старшина.
И замолчал.
Я пару мгновений обдумывал, что в моем положении может считаться нормой, но ничего в голову так и не пришло.
— Спасибо, офицер, — на всякий случай сказал я, стараясь не скатиться в сарказм.
Тот не ответил.
Больше никаких изменений не было — за исключением того, что к жидкому чаю и стандартной серой массе, в которую тут превращали перловку, неожиданно добавилось яблоко. Самое обычное, даже не красное, желтоватое, очень твердое и кислое. Принимая алюминиевый поднос, я пытался поймать взгляд старшины — и не смог. Он очень старательно отводил глаза. Но я снова сказал «спасибо» — от меня не убудет, а ему, надеюсь, будет приятно.
А с обедом на подносе мне передали записку — клочок бумаги со словом «Держись» и подписью «В.»
Всё это, наверное, что-то означало, понять бы ещё — что именно. Но я на всякий случай начал учить историю партии чуть активнее.
Записку я порвал — опять же на всякий случай — и утопил её останки в параше.
***
Конечно, настроение у меня чуть улучшилось, но до вечера в моей жизни никаких перемен к лучшему не наблюдалось. Смена старшины закончилась, старший сержант был по-прежнему молчалив и лишь отдавал команды, когда выводил меня на прогулку. Разговаривать с ним я не рискнул, после возвращения в камеру снова сел на холодный панцирь кровати и начал читать главу про развитый социализм — предпоследнюю в этом издании учебника. Раздел про 25-й съезд КПСС я оставил на сладкое, рассчитывая заняться им после ужина и успеть до отбоя.
Но ужин прошел совсем не так, как я ожидал.
Следить за временем я не мог; по моим ощущениям, мне уже должны были передать очередной поднос с отвратительной едой. Но заслонка оставалась на месте, в камеру никто не заглядывал, а дотянуться до окна, чтобы увидеть, где находится солнце, я не мог. К тому же я предполагал, что занятия астрономией тут не поощрялись. Конечно, тут ещё не дошли до реалити-шоу из жизни заключенных, и я мог проскочить между обходами охранников. Но мог и не проскочить, а проверять, что будет в этом случае, не хотел.
В итоге я решил добить главу про социализм, а потом постучать в дверь и вежливо поинтересоваться, какого хрена происходит.
И в момент этого решения я услышал за дверью громкие голоса, поднял в любопытстве голову и приготовился выполнить привычную команду надзирателя. Но никаких команд не последовало. Дверь просто распахнулась, а за ней обнаружился Валентин собственной персоной и очень чем-то довольный. А вот старший сержант был явно огорчен нарушением заведенного порядка и что-то бурчал себе под нос, но что именно — мне было не слышно.
Я не сказал ни слова — просто не знал, как нужно реагировать на это явление Христа народу и лишь поднялся с кровати. Валентин тоже стоял на пороге, смотрел на меня и молчал, лишь на его лице блуждало некое подобие улыбки. Потом он не выдержал, шагнул вперед, обнял меня — почему-то трижды, взлохматил прическу и сказал чуть смущенно:
— Извини, — он отступил на шаг назад. — Я теперь в долгу перед тобой. Неоплатном.
Он даже потупил взор — наверное, искренне переживал, как я приму его извинения. Но меня сейчас беспокоили не его переживания, а совсем другое.
— Как там Алла? — хрипло спросил я. — С ней ничего…
— В порядке всё с ней, в полном порядке. Пошли!
У меня гора свалилась с плеч. В отдельные моменты промеж казенных абзацев змеей вползали черные мысли о том, что девушку уже запытали эти чертовы наследники Дзержинского и Берии. Тогда на меня накатывало дикое чувство вины за то, что по моей вине она оказалась в этой ситуации. От угрызений совести не спасало ничто — ни воспоминания об обстоятельствах нашего с ней знакомства, ни напоминание самому себе, что Родион появился в нашей жизни как раз из-за Аллы, а я к нему касательства раньше не имел никакого. В общем, моя душа была изгрызена за эти дни так, что я не был уверен, когда она окончательно заживет. Возможно, никогда.
Я подхватил свои пожитки, сунул подмышку книгу и двинулся на выход, но дверь перекрывал охранник. Валентину пришлось вмешаться — он взял меня за локоть и аккуратно просунул в коридор в небольшую щелку. Проходя мимо старшего сержанта, я разобрал его бормотание — он был уверен, что происходит нечто неположенное, на что необходимы какие-то документы, которых у Валентина явно нет.
Я с сомнением оглянулся.
— Завтра, завтра всё будет, — раздраженно отреагировал мой спаситель. — Где я тебе сейчас начальника управления искать буду? Это же не американский шпион, ради него никто выходной прерывать не будет. Не волнуйся, никто тебя ругать не будет, сержант.
Тот на такое понижение в звание лишь сильнее надулся.
Я подумал — и вмешался.
— Он не обманет, старшой, — поправил я Валентина. — Настоящий человек слова, сказал — сделал.
Это, конечно, был укол, и я надеялся, что Валентин всё поймет правильно. Впрочем, ему предстояло очень многое мне объяснить.
Глава 11. Willst du mich heiraten?
— Михал Сергеич хотел бы тебя увидеть, — сказал Валентин, когда мы добыли Аллу и вышли на площадь.
Я тоже хотел увидеть старика, даже, наверное, больше, чем он меня, но именно сегодня такая встреча была очень некстати.
Аллу содержали получше, чем меня. В её распоряжении оказалась небольшая комнатка с нормальным, хоть и зарешеченным окном; это окно, правда, выходило во двор, но в него можно было смотреть, чтобы не сойти с ума от скуки заточения. В комнате имели две деревянные кровати-полуторки, у каждой стояла тумбочка, а между ними даже имелся стол с простым стулом. Один угол комнаты занимала выгородка с дверью — там я увидел душ и нормальный белый унитаз. Судя по всему, это было что-то типа комнаты отдыха личного состава — или же общежитие для понаехавших в командировки. А, может, и то, и другое — и ещё какое-нибудь третье, о котором я предпочел голову не ломать.