Дао путника. Травелоги
Явь без сна порождает неполную, как у андроида, жизнь, лишенную потусторонней глубины. География без истории вырождается в туризм: движение без трансформации.
Нет кроны без корней. Для них нужна почва. А всякое почвенничество – исторический сон о родине. Обычно – страшный. Именно поэтому я предпочитаю смотреть чужие сны. Зная о последствиях, я категорически не доверяю той почве, с которой связан кровью, языком и алфавитом.
Амбивалентность моего статуса в Белграде объясняло то обстоятельство, что я оказался в интересном положении – выходцем сразу из двух стран, отношение к которым было диаметрально противоположным. Что и понятно: на площади еще дымились руины уродливого Генерального штаба, так аккуратно расколотого американскими бомбами, что в посольских особняках по соседству не вылетели стекла. Делая вид, что не замечаем разрушений, оплаченных и моими налоговыми долларами, мы дружески беседовали с хозяевами – по-английски, но о России. Вынужденный принять двусмысленность ситуации, я чувствовал себя как знакомый двуглавый орел, наследниками которого мы все тут считались.
Первым мне об этом напомнил Милорад Павич.
– В газетах пишут, – сказал я ему, набравшись наглости, – что вы – последний коммунист.
– Нет, я – последний византиец, – непонятно объяснил Павич и повел на спектакль, поставленный по его роману “Хазарский словарь”.
Театр в разоренной войной и тираном столице покорял щедрой роскошью. Он являл собой многоэтажную жестяную воронку, выстроенную специально для постановки. Из подвешенного к небу прохудившегося мешка на голую арену беспрестанно сыпались песчинки, бесчисленные, как минуты. Борясь с ними, спектакль растил миф об умирающем народе. Принимаясь на неплодородной песчаной почве, миф, ветвясь, как проза Павича, оплетал консервную банку театра и убеждал его зрителей в оправданности всех жертв.
Радуясь тому, что не понимал слова, я следил за игрой мускулистых мужчин, раздетых женщин и лоснящихся лошадей. В толпу на сцене затесался даже американец. Играл он, естественно, дьявола. Мы познакомились с ним чуть позже, на приеме, где он заворачивал в салфетки крохотные дипломатические бутерброды для изголодавшейся в гастролях труппы.
– Дикий Восток, – с восторгом сказал актер, – согласившись признать меня, как все тут, за относительного соотечественника. – По-английски я говорю только на сцене, где все равно не понимают, а на здешнем выучил одно слово: “Живеле!”
– На здоровье! – охотно откликнулся я, и мы опрокинули, умело затаив дыхание, по рюмке 60-градусной ракии.
Как всех американских экспатов, этого янки принес в Старый Свет исторический вихрь, от которого сбежали его предки.
Зврк
Отель стоял в прозрачной березовой роще. Южная весна походила на северную, и ветерок играл почти пустыми ветками. В березках мочился юноша в трениках.
– Лель, – решил я, входя в просторный вестибюль.
Писатели делили гостиницу с хоккеистами, собравшимися в Новый Сад на чемпионат мира.
– Tere-tere, – закричал я парням в синих майках с надписью “EESTI”.
– Гляди, Лёха, – сказал хоккеист такому же белобрысому приятелю, – эстонец.
В ресторане “Тито” висел поясной портрет вождя, выполненный в дерзкой манере соцреалистического сезаннизма. Среди мемориальных вещей я заметил окурок толстой сигары. Однажды Тито встречал тут Новый год. На память о торжестве остался аутентичный сервиз.
– Возможно, этой ложкой, – сказал пожилой официант, принеся суп, – ел Тито.
– Возможно, этой вилкой, – продолжил он за вторым, – ел Тито.
– Возможно, этим ножом…
Я вздрогнул, потому что в моем детстве Тито обычно называли “кровавой собакой”, и прервал старика вопросом:
– А кто Тито был по национальности?
– Маршалом, – отрезал официант, и я остался без кофе. Даже с ним здесь непросто.
– Знаете, – спросили тем же вечером писатели, – как по-нашему будет кофе?
– Кофе? – рискнул я.
– Кафа.
– А по-хорватски – кава, – добавил один писатель.
– По-боснийски – кахва, – заметил другой.
– По-македонски – кафе, – вставил третий.
– По-черногорски – эспрессо, – заключил Горан Петрович.
Над Черногорией здесь принято посмеиваться, потому что она поторопилась найти себе отдельное место под солнцем, да еще у моря. Поводом к отделению послужили три уникальные буквы, на которые черногорский язык богаче сербского. Проблема в том, что букв этих никто не знал, и русские, открывшие и купившие изрядную часть этой чудной страны, привезли их с собой.
Включив в номере телевизор, я услышал голос диктора: “Наличие кэша, без наличия кэша, наличие без кэша”.
– Сербский, – решил было я, но потом заметил в углу буквы “РТВ”.
Русскому, впрочем, говорить по-сербски просто, но долго. Если перечислить все синонимы, то рано или поздно один из них окажется сербским словом.
Утром я нашел среди мраморных колонн газетный киоск и спросил у приветливой продавщицы:
– У вас есть пресса на английском?
– Конечно, – удивилась она, – когда завезут.
– К вечеру?
– К лету.
Оставшись без иностранных новостей, я ограничился местными. В этих краях только римских императоров родилось шестнадцать душ.
Обычно, попав в незнакомый город, я описываю архитектурные достопримечательности, делая это по той же причине, по которой Швейк советовал фотографировать мосты и вокзалы – они не двигаются. С людьми сложнее, если они не славяне. С ними мы быстро находим общий язык, потому что он действительно общий.
– Чего у нас больше всего? – спросила меня дама с радио.
– Того же, – честно ответил я, – что и у нас: эмоций.
– Это комплимент?
– Скорее – судьба.
Между тем литературный фестиваль вошел в силу, и меня представили переводчице.
– Мелина, – сказала она.
– Меркури? – вылетело из меня, но я оказался прав, потому что отец назвал дочку греческим именем из любви к актрисе безмерной красоты и радикальных убеждений.
Мы подружились по-славянски стремительно. Душа Мелины не помещалась в худом теле и была вся нараспашку. Тем более что она пригласила в гости, а чужое жилье, как подробно демонстрировал Хичкок, – собрание бесспорных улик, и я не стеснялся оглядываться. На балконе стояли пара лыж и два велосипеда. В передней висела гитара, на плите – чайник на одну чашку. Книг было умеренно, компьютер – переносной. Остальное место занимала раскрашенная по-детски яркими красками карта мира. Туда явно хотелось.
Литературный фестиваль открылся в старинном особняке. Раньше здесь располагался югославский КГБ. За стеной по-прежнему дико кричали, но из динамиков и под гитару.
Когда дело дошло до официальных речей, выяснилось, что Мелина переводила хорошо, но редко.
– Этого, – говорила она, – тебе знать незачем.
– А этого, – послушав еще немного, добавила она, – тем более.
Меня подвели к высокому и спортивному мэру.
– Мне нравится, – льстиво начал я, – ваш город…
– Мне тоже, – свысока ответил он.
Но тут нас, к счастью, прервала музыка. Ударила арфа: Гайдн, Эллингтон, что-то батальное. Одетая лилией девушка не жалела струн, но скоро одну музу сменила другая. Начались чтения. Сперва в переводе на сербский звучала венгерская проза, потом – словенская, затем – македонская. За столом, впрочем, выяснилось, что все авторы учились на одном курсе, играли в одной рок-группе и вместе издавали стенгазету “Знак” – про Лотмана. Поэтому мне удалось без труда вклиниться в беседу.
– Живеле! – закричал я, и все подняли “фракличи”, филигранные рюмки-бутылки с ракией. Как русскому, мне ее наливали в стакан.
Чокнувшись с соседом, я обнаружил в нем тезку. Чтобы не путаться, мы решили звать его Александром Македонским. Он не спорил и рисовал на салфетке карту родовых владений нашего эпонима, которые упорно не попадали в Грецию. Моего собеседника это радовало, греков бесило, из-за чего Македонию долго не брали в Европу.