Дьявол в музыке (ЛП)

- Четыре с половиной года? – Сент-Карр был разочарован. – Но тогда убийца уже давно скрылся.
- Необязательно, мистер Сент-Карр. Порой безопаснее всего прятаться у всех на виду.
- Вы хотите сказать… где-то поблизости? – Сент-Карр бросил вокруг беспокойный взгляд.
- Мистер Флетчер уже обыскал этот остролист, - успокоил его Джулиан.
- Убийца в окрестностях! – Флетчер покачал головой в комичном отчаянии, - А я-то думал, что здесь удержу Беверли подальше от проблем!
 Глава 17 
Джулиан рассказал маркезе о Флетчере и Сент-Карре, и та послала им приглашение на кофе к завтрашнему вечеру. Хозяйка заметила, что если так пойдёт и дальше, англичан на вилле вскоре станет больше, чем итальянцев. Впрочем, затронув эту тему этим вечером она выглядела задумчивой. Маркеза и Джулиан сидели в музыкальной, хотя всех остальных благоухание этого вечера выманило на улицу.
- Вам не кажется интересным, что два молодых англичанина появились почти что у нас на пороге? – спросила она.
- Вовсе нет. Разве на озеро Комо не приезжает много иностранцев?
Она вздохнула.
- Я думаю, не стоит ждать, что Орфео сам явится нам в руки.
- Я не думаю, что кто-либо ждёт от него такого – быть может, кроме де ла Марка.
- Это странно, верно? – задумчиво спросила маркеза. – Отчего он так уверен, что Орфео найдут?
Джулиан пожал плечами.
- Всё, что говорит месье де ла Марк – это три части насмешек на одну часть мистификации. Из его слов невозможно сделать выводы о его мыслях.
- Вам он не нравится, - заметила она.
- Он бы нравился мне больше, маркеза, если бы он меньше нравился вам.
Она улыбнулась.
- Но я пригласила его лишь ради вас – ведь вы хотели свести с ним знакомство, - она легко коснулась его руки. – Могу я попросить вас сыграть для меня?
Она подошла к пианино и взяла кипу нот с подставки.
- Вот, - это была «Аппассионата» Бетховена – Лодовико обожал её, хотя не любил немецкую музыку. Если вы согласитесь сыграть её, я буду переворачивать страницы.
Он сел за инструмент. Маркеза встала рядом, время от времени наклоняясь, чтобы перелистнуть ноты. Это отвлекало Джулиана, но придавало игре пыл. Когда он закончил, маркеза захлопала в ладоши.
- Брависсимо!
Джулиан поклонился. Она потянулась за страницами, чтобы убрать сонату с подставки – а значит, стала к нему ещё ближе.
- Как странно. Посмотрите.
Маркеза указала вниз страницы, где линии нотного стана тянулись чуть дальше, чем сами ноты. В конце произведения были синими чернилами трижды написана пара нот – «фа» и «си».
- Это почерк Лодовико, - заметила она.
- Вы уверены?
- Да. Я часто видела, как она записывал отрывки новых произведений.
Джулиан нахмурился. Через какое-то время он спросил:
- Эрнесто говорил вам, что по его мнению, маркез Лодовико незадолго до смерти писал музыку?
- Да. Я помню, как была немного удивлена, что его творения так и не нашли. Но смерть Лодовико была таким потрясением, что я не придала этому особого значения.
- Ещё он говорил, что маркез Лодовико писал ноты на любой бумаге, что подворачивалась под руку. Возможно, это она из них, - он посмотрел на стопку бумаг под пианино. – Это всё ноты Лодовико?
- Да. Вы хотите сказать, там может быть больше пометок?
- Мы должны узнать, - ответил Кестрель.
Они сели на скамеечку у пианино, каждый перебирая пачку бумаг. Наконец, Джулиан сказал:
- Я кое-что нашёл.
Маркеза наклонилась посмотреть – её мягкие тёмные волосы коснулись его щеки.
- До-Фа-диез, - прочитала она, - эта пара повторяется три… нет, четыре раза на этой странице, везде, где осталось свободное место. Это точно почерк Лодовико. Что это не произведение?
- «Ah! Che invan sul mesto ciglio»[46] из «Магомета II» Россини, - он посмотрел на титульный лист. – Впервые исполнялось в декабре 1820 года. Маркез Лодовико мог сделать эти пометки только между декабрём 1820-го и мартом 1821-го, когда был убит.
- Именно в тот период, когда он знал Орфео, - тихо добавила маркеза.
 
Они просмотрела остальные произведения, но больше не нашли ничего.
- Зачем писать одни и те же ноты на одной странице? – гадала маркеза.
- Возможно, ему не давалось определённое место в его произведении, а эти заметки – его часть.
Она задумчиво улыбнулась.
- У Лодовико и правда была привычка записывать то, что было у него на уме. Однажды я узнала имя его прошлой любовницы, потому что он написал его на обрывке обёрточной бумаги от Рикорди.
- Вы поссорились?
- О, небеса, я никогда не ссорилась с Лодовико из-за любовниц. Он был очень энергичен – конечно, они у него были. Изредка я упрекала его. Он стойко принимал это.
Она раскрыла веер и начала легко обмахиваться.
- Поскольку мы заговорили об именах, должна сказать, что ваше мне больше нравится произносить по-итальянски – Джулиано. Я буду называть вас так иногда, когда мы будем наедине.
- Я молю вас не делать этого слишком часто – не больше одного или двух раз за вечер.
- Почему же?
- Из-за того, как это будет меня опьянять. Люди подумают, что я совершил налёт на винный погреб.
Она рассмеялась.
- Скажите мне, синьор Кестрель…
- Джулиано? – предложил он.
- Для человека, который так боится опьянеть, - поддразнила маркеза, - вы, кажется, слишком хотите открыть эту бутылку. Хорошо, Джулиано, решите мне такую загадку. Вы флиртуете как француз, рассуждаете как немец и понимаете музыку, как итальянец. Как получилось, что несмотря на всё это, вы англичанин до мозга костей?
- Национальный характер так просто не искоренить. Я жил на континенте несколько лет и обрёл блеск, но дубовый стол остаётся дубовым столом, даже если выглядит как красное дерево или отделан под черепаховый панцирь.
- Вы напомнили мне мой прикроватный столик – он из красного дерева. И именно того же цвета, как ваши волосы. И у него красивые ноги.
Джулиан почувствовал, что краснеет, как школьник.
- А как будет «Беатриче» по-английски? – спросила она.
- Пишется также, но произносится по-другому, - он показал, как именно. В сравнении с итальянским Бе-а-три-че, это звучало резко и отрывисто.
- Мне больше нравится итальянская «Беатриче».
Он посмотрел в её большие, тёмные, сверкающие глаза.
- Мне тоже.
Раздался короткий, резкий стук. Её браслет расстегнулся и упал на пол. Это был тот, что она всегда носила на правой руке – нитки мелкого жемчуга с большой овальной застёжкой из золота с рубином. Джулиан наклонился, чтобы поднять драгоценность и впервые увидел, что находится на внутренней стороне застёжки. Там оказалась миниатюра, изображающая молодого мужчину с тёмными глазами и чёрными усами. Он носил зелёный мундир с красным прибором с золотыми эполетами, а также медный шлем с тюрбаном из шкуры леопарда и чёрным гребнем. Джулиан видел такую форму на батальных полотнах – а также на ветеранах, что в своих плохо сидящих, залатанных мундирах, просили милостыню на улицах Парижа. Жена Лодовико Мальвецци носила на запястье портрет офицера отборных наполеоновских улан.
Джулиан посмотрел на маркезу и получил в ответ слабую, непроницаемую улыбку. Она не смутилась ни на йоту. Хотел бы он сказать то же о себе.
- Кто это?
- Майор де Гонкур, мой первый муж.
- Я и не знал, что вы были замужем прежде.
- Теперь я об этом не говорю. Он был наполеоновским офицером. Он приехал в Милан и влюбился в меня, а отец не упустил возможности сблизиться с французами. Наполеон удерживал Милан так долго, что даже патриции, вроде моего отца, постепенно смирились с его правлением. Конечно, Лодовико, что был близким другом моего отца, резко возражал против такого брака.
- По политическим или личным причинам?
- О, тогда – только по политическим. Для него я была почти ребёнком. Даже если бы он влюбился в меня, его жена Изотта, была ещё жива, а он никогда бы не помыслил соблазнить меня до того, как я выйду замуж. Нет, он просто ненавидел французов и всё, за что они выступали. Но мой отец принял твёрдое решение, и на мой восемнадцатый день рождения я стала мадам де Гонкур.