"Фантастика 2023-162", Компиляция. Книги 1-21 (СИ)
Нина взвесила мешочек на ладони.
— Ой, у меня, оказывается, оставалась еще крупа… — рассеянно проговорила она. — А я-то искала… Да, вот они. Сухари и сыр.
Сыр, завернутый в газету, оказался заплесневелым, и Нина даже не стала притворяться, что это «такой сорт». Зато сухари — вполне годные.
— Надо было купить что-нибудь по дороге, — сказал я. — У меня полно денег. Можно было бы отовариться у какого-нибудь спекулянта.
— Скоро придет Ренье, — отозвалась Нина. — Принесет что-нибудь. Он всегда что-нибудь с собой приносит. Он ужасно хозяйственный.
— Ренье? — насторожился я. — Какой еще Ренье?
Она поставила кипятиться воду. Металлический чайник у нее был маленький, весь избитый многократными падениями.
В полумраке комнаты лицо Нины расслабилось, черты обрели славянскую мягкость. Когда она наклонялась, платье обтягивало ее бок, отчетливо проступали ребра.
— Не ревнивый любовник, если вы об этом подумали, — после паузы сказала Нина.
Я пожал плечами и решился сесть в кресло. Кресло оказалось мягким, продавленным в правильных местах, так что я наконец блаженно расслабился. Честно говоря, мне безразлично, кто такой Ренье.
— Мы познакомились в префектуре, — Нина почему-то засмеялась. — Он работает инспектором.
— Романтично, — заметил я.
— Требовалось переправить двух английских летчиков, сбитых над Францией, — продолжала она. — Они ухитрились приземлиться в оккупированной зоне. Нужны были пропуска, документы.
— Погодите-ка, — остановил я ее. — Вы намерены рассказать мне сагу о героях Сопротивления?
Нина передернула плечами:
— Сопротивление совершенно реально. А вы, наверное, воображаете, будто Сопротивление — это такой особенный миф, изобретенный ради спасения французской чести? Признавайтесь!
Я вспомнил партизан, повешенных в Харькове. Они как будто не вполне понимали, что с ними сейчас будут делать. И еще листок из школьной тетради, где детским почерком было выведено: «Смерть немецким оккупантам!»
— Я вообще никогда не задумывался о вашем Сопротивлении, — ответил я.
— Но вы же воевали во Франции! — настаивала Нина.
— Когда я был во Франции, воевать-то особо не приходилось, — не выдержал я. — Я просто прокатился на танке, пока «везение» не отправило меня в госпиталь. Но если вам на самом деле так любопытно, что я об этом думаю, то мне вообще трудно припомнить, чтобы хотя бы одна страна так основательно обосралась в ходе боевых действий, как ваша драгоценная Франция. Даже голоштанная Польша — и та огрызалась до последнего.
— Народ не может долго существовать в состоянии позора, — сказала Нина и убрала вьющуюся прядь с виска. Она не пыталась оспаривать мое мнение. — Именно поэтому одни французы старательно верили в сотрудничество с оккупационными властями как в единственный путь к возрождению великой Франции, а другие столь же старательно занимались саботажем и на этом основании считали себя героями.
— Вы, например?
— Я, например, — не стала отрицать она. — Если ты сыграл хотя бы крошечную роль в Сопротивлении, то немножко очистился. Стал малой, но необходимой частью грандиозной легенды. Вот почему я так обрадовалась, когда наш машинист сцены шепнул мне, что нужно зайти в районную префектуру, спросить там инспектора Ренье, дать ему понять, кто я такая, и забрать два фальшивых пропуска. Понимаете, я могла бы больше ничего не делать для Сопротивления, только эти два пропуска — и всё…
— Но ведь вы же на этом не остановились, — напомнил я.
Она махнула рукой, не желая отвлекаться:
— В общем, прихожу в префектуру — там сидят восемь инспекторов в ряд, толпятся посетители. Я дождалась, пока народу не стало, подошла к Ренье и принялась «давать ему понять, кто я такая». — Она рассмеялась. — А он, представляете, сидит дуб дубом. Я уж и подмигивала, и щелкала пальцами. Не реагирует! Я наклонилась к нему и говорю: «Вы инспектор Ренье?» Он молча заглянул мне за вырез, потом указал на табличку со своим именем. «А я из балета». Он пожал плечами. Я говорю: «А сейчас я выступаю в Revue». Он спрашивает: «И как, хорошо платят?» Представляете? Я так растерялась, что выпалила: «Да паршиво платят, как и везде!» Он вдруг заморгал, заморгал, потер глаза кулаками. Как ребенок. «Так вы, — говорит, — та танцовщица, которая должна прийти за фальшивыми документами?» Так и брякнул, при всех! Я уж навострилась было бежать, а другие инспекторы сразу оживились, зашумели: «Мы, — говорят, — тут все в Сопротивлении…» Они потом на мои выступления приходили, последние деньги, наверное, потратили…
Чайник закипел. Нина взяла газетный кулек, в котором оставалось немного чая, и заварила.
— И что английские летчики? — спросил я. — Переправили?
— Наверное… Я не интересовалась. Не принято. Чем меньше знаешь — тем лучше.
— А мне-то вы почему это рассказываете? — не выдержал я.
— Я вас не боюсь, — ответила Нина.
Чайные чашки у нее были из тонкого фарфора, но все треснувшие или с отбитым краем.
— Когда я состарюсь, у меня будет чистая квартира и хорошая посуда, — задумчиво проговорила Нина. — Я снова начну читать хорошие книги. Тургенева, Мопассана. Чай не будет отдавать опилками, а кофе — желудями. Мокрые рукавички я повешу сушиться возле камина, и от них будет пахнуть собачкой.
Я всё еще размышлял над услышанным:
— Обидно или лестно — что вы меня не боитесь?
— А вам, конечно, нравится, когда вас боятся? Большой, страшный Зигфрид.
— Вообще-то это утомительно, — возразил я. — Если хочешь наводить страх, нужно всё время придумывать, как бы еще запугать, а если не хочешь — постоянно следить за собой, чтобы не делать резких движений.
— В таком случае, всё в порядке, — хладнокровно заметила Нина. — Можете делать резкие движения, сколько вздумается.
Раздался стук в дверь.
Она сделала мне знак сидеть спокойно (я и так не собирался покидать кресла) и пошла открывать. При ходьбе она чуть покачивала бедрами, и юбка послушно играла вокруг ее колен.
Из прихожей донеслась быстрая, стрекочущая французская речь.
Затем в комнату вошла Нина, за ней — коренастый человек с узко посаженными глазами и тонкими, пугающе синими губами. Он кивнул мне, назвав «камрадом» и еще кучей непонятных слов, и тоже получил от Нины треснувшую чашку с китайскими павлинами. Кажется, пошутил насчет русского чая и спрашивал о кофе.
Нина обратилась ко мне на французском. Она говорила громко, медленно, отчетливо, как с больным, благодаря чему я понял, что пришедшего зовут Дюшан. Ага, небось, он такой же Дюшан, как я — Тауфер. И документы у него такие же убедительно потертые, как у меня. Выданные инспектором Ренье.
А вообще, подумал я, здесь, на пыльном чердаке необитаемого дома, — какое, в принципе, значение имеют имена? Положим, выяснится, что на самом деле этот парень зовется герцог де Монморанси. И что изменится? Да ровным счетом ничего.
Нина сняла примус и с ногами забралась на подоконник, привычно упираясь туфлей в горшок с фикусом. Они с Дюшаном закидывали друг друга потоками фраз.
Нина раскраснелась, отвернулась, замолчала.
— Ренье, — выговорила она после паузы. Видать, увидела в окно, как он идет по улице.
Ренье постучал в дверь спустя несколько минут. Ему открыл Дюшан.
С Ренье явился еще один человек, похожий на юного иезуита. Казалось, он только вчера вернулся из миссии, затерянной среди малярийных джунглей. Насколько Ренье выглядел безупречно заурядным любителем утренних круассанов и вечерних газет — настолько обращал на себя внимание его спутник, хрупкий, бледный, с воспаленными глазами, почти белыми, под бесцветной редкой прядью криво подстриженной челки. По-моему, на нем огромными буквами было написано «Подпольщик».
Но местным службам безопасности, конечно, видней. Может, тут пол-Парижа таких ходит.
Ренье тотчас принялся шуршать какими-то свертками, в комнате запахло сардельками, свежей выпечкой, тушеной капустой. Он знал, где у Нины посуда, и, выронив несколько скатанных в жгут чулок, извлек склеенное блюдо с синим рисунком, изображавшим старинный замок на берегу озера.