"Фантастика 2023-162", Компиляция. Книги 1-21 (СИ)

Оставалась надежда на помощь Румынии и Болгарии, но, во-первых, правительства царя Бориса и маршала Антонеску начали осторожничать — сказался психологический эффект, произведенный нашими поражениями на юге России — во-вторых, флоты прибалканских стран тоже не отличались многочисленностью и серьезным тоннажем.
Я помнил эвакуацию англичан из Дюнкерка, когда использовались любые суда, способные держаться на воде — вплоть до частных яхт, вывозивших по нескольку солдат. Но британцы бросили на побережье всё имущество и тяжелое вооружение, чего мы себе позволить никак не могли. Предполагалось организовать конвои маршрутами Керчь — Темрюк, Керчь — Анапа и Керчь — Тамань, но сперва требовалось отыскать требуемое количество плавсредств.
Кроме того, существенную опасность представлял русский Черноморский флот, сейчас базирующийся в портах Батум и Поти — доселе командование противника рассматривало флот как вспомогательное оружие сухопутной армии и не позволяло предпринимать самостоятельных действий, но если положение изменится, наша Таманская группировка окажется в практически безвыходном положении…
…В эти самые дни граф фон дер Шуленбург и сделал главную ставку своей жизни. Посоветовался лишь со мной и рейхсфюрером — оповещать высокопоставленных сотрудников МИД пока не стоило, среди них было много людей прозападной ориентации, «восточные» же устремления Шуленбурга могли быть восприняты в германской дипломатической среде весьма неоднозначно.
Общий посыл был таков: я практически семь лет работал послом в Москве и сумел наладить доброжелательный контакт с руководством большевиков, включая столь непростого человека, как комиссар иностранных дел Молотов. Я могу обратиться к нему с частным посланием, через шведов. Напомнить, что с самого начала полагал войну с Советским Союзом безумием. Использовать личный канал общения.
— Бесполезно, — Гейдрих отмахнулся. — Любезный граф, уровень ожесточения перешел любые мыслимые границы. Тут не помогут никакие прежние связи. Возможно, Молотов некогда и симпатизировал вам, но после полутора лет войны письмо вполне предсказуемо отправится в отхожее место при его кабинете.
— Я не собираюсь апеллировать к призракам прошлого, — горячо возразил Шуленбург. — Хотя утром двадцать второго июня, прощаясь с Молотовым после вручения ноты об объявлении войны, мы все-таки пожали друг другу руки… [63] И я понимаю ваши доводы, рейхсфюрер. Можно попытаться сыграть на прагматичности большевистских вождей. Все-таки они реалисты и практики. Сделать им заманчивое предложение, одновременно давая понять, что мы готовы уступить в отдельных, ранее принципиальных позициях.
— Что будет воспринято как сигнал слабости. Особенно после Сталинграда.
— Всё зависит от формулировок. Допустим, сколько русских генералов сейчас находится в нашем плену? После двух летних кампаний?
— Много, около полусотни, — без паузы ответил Гейдрих. — Уточнить будет нетрудно. Предложить обмен?
— Для начала передать общий список. Ясно намекнуть, что тех, в ком советское правительство заинтересовано, мы можем отпустить без всяких условий. Ограниченное число, пятерых или семерых. Зачем начать осторожную торговлю по дальнейшему обмену.
— Стоп-стоп, — Рейнхард Гейдрих подался вперед. — Кажется, я сообразил… В первоначальный список можно включить некоего Андрея Власова, генерал-лейтенанта, пошедшего на сотрудничество с нами после пленения в июле сорок второго… Он сейчас здесь, в Берлине, в распоряжении армейского отдела «Wehrmahts Propaganda». При Гиммлере Власовым интересовалось СД, но дальше нескольких допросов дело не пошло. Лично я считаю затею с образованием русских вооруженных частей под эгидой Вермахта бесперспективной, а Власов успел сделать несколько громких заявлений… [64] Как Сталин относится к предателям, вам объяснять не нужно.
— Шаг абсолютно иезуитский, — сказал я.
— А мы с вами не в гольф играем, доктор Шпеер. Предпочитаю быть живым иезуитом, чем повешенным филантропом. — Гейдрих повернулся к Шуленбургу. — Граф, как полагаете, русские клюнут?
 
— На такую приманку могут и клюнуть, — согласился министр иностранных дел. — Кроме того, доктор Шпеер, есть еще один важный аспект. Ваш брат…
Я угрюмо замолчал. Сведений о судьбе Эрнста не было никаких. В декабре я просил фельдмаршала Мильха через летчиков, снабжавших Сталинградский «котел», узнать хоть что-нибудь, но Второй танковый полк был разгромлен, выжившие влились в пехотные подразделения, продолжавшие сопротивление, и капитан Эрнст Шпеер окончательно потерялся. Говоря военным языком — пропал без вести.
Убежден, Эрнст убит или умер от тифа. Есть мизерная вероятность, что он в плену, и этого я боюсь больше всего: русские могут использовать его в целях пропаганды или шантажа, ставя меня перед выбором — родной брат или интересы Германии.
— У нас отыщется равноценный обмен, — продолжил Шуленбург. — Сын Сталина, Яков. Он содержится в Любеке, Oflag [65] X–C, я проверил через ведомство рейхсфюрера.
Точно. Я вспомнил газетные публикации в конце лета 1941 года, было несколько заметок о пленении родного сына советского вождя. Фюрер во время одного из бесчисленных вечерних монологов высказывался по этому поводу в том смысле, что Сталин оказался невероятно беспечен и самонадеян, послав сына на фронт.
— Главное, чтобы они проявили интерес, — сказал граф. — Это непреложный закон дипломатии: если противник пошел на контакт, значит, имеются некие точки соприкосновения. Будет хуже, если в ответ мы получим лишь гробовое молчание.
— Попытайтесь, — нейтральным тоном сказал Гейдрих. — Но я не понимаю, каков конечный смысл?
— Будем смотреть в развитии. Для начала — наладить приемлемое общение, пусть через посредничество. Никогда не ошибается лишь тот, кто ничего не делает.
— Резонно, — кивнул рейхсфюрер. — Но я предпочитаю оставаться в лагере скептиков.
— «Если же траву полевую, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, кольми паче вас, маловеры!», [66] — парировал Шуленбург цитатой из Библии. — Надо использовать любой, самый мимолетный шанс.
* * *
— Я поеду сама! — не терпящим возражений тоном заявила Луиза Шпеер. — Слышишь, сама! Пусть русские видят, что мы им доверяем! Если со мной что-то случится — что ж, судьба!
Спорить с моей матерью всегда было бесполезно. Дореволюционное воспитание, издержки XIX века. Формула «Почитай отца твоего и матерь твою» вбита в мамину голову накрепко, оспаривание так же невозможно и немыслимо, как сказочный «дождик снизу вверх». Сын фрау Луизы может быть кем угодно, свинопасом, пролетарием или рейхсканцлером — да хоть папой римским! — но авторитет матери для него непререкаем.
Прошла неделя с необычной инициативы Вернера фон дер Шуленбурга. Молотов ответил. Очень сухо, холодно и немногословно, но — ответил, причем без оскорблений и обвинений в стиле Уинстона Черчилля. Русским чужда вульгарность.
Была выражена заинтересованность «в отдельных предложениях германской стороны». Представитель Советского Союза может встретиться с дипломатом, представляющим Германию, в Стокгольме, все контакты осуществляются через господина Кристиана Гюнтера. Должна соблюдаться строжайшая конфиденциальность, в противном случае согласие будет незамедлительно отозвано.
Шуленбург, взяв мой «Кондор», ринулся в Стокгольм. Три дня тяжелейших переговоров с мадам Коллонтай («Та еще штучка! — по недипломатичному выражению графа, — большевичка, радикальнее любого нашего штурмфюрера конца двадцатых годов!»). Тем не менее Коллонтай в первую очередь являлась посланницей, обязанной скрупулезно выполнять инструкции из Москвы.
Итоги были очень скромные. Советское правительство с удовлетворением восприняло предложение Германии передать безо всяких дополнительных условий отдельных офицеров РККА, содержащихся в плену, но требует расширить первоначальный список до двадцати двух человек. Шуленбург, для вида помявшись, согласился.