"Фантастика 2023-162", Компиляция. Книги 1-21 (СИ)
— В штабе разжился. А ты с одним ТТ?
— Так смысла нет, товарищ полковник, мы же не на войну отправляемся.
— Тут везде война, Терентий, — возразил Три Полковника. — Журналистов-то повезли в самый город, там от фрицев более-менее очищено, да и то — кто поручится, что где-нибудь в подвале не засело несколько сумасшедших? А мы двинемся через степь. По дороге — развалины зернохранилища, я по карте смотрел. И еще два поселка. Ты как хочешь, Морозов, а я привык к комфорту.
Он весело позвякал в кармане гранатами.
— Вы бы уж сразу пулемет прихватили, товарищ полковник.
— Просил, да не дали, — невозмутимо ответил Чесноков.
Он посмотрел на меня искоса и прибавил:
— Эх, молодежь. Бояться разучились.
Я проезжал этой дорогой несколько дней назад. В том числе и мимо поселков, и мимо развалин зернохранилища. Никого там нет. Но говорить об этом Трем Полковникам я не стал.
Луиза Шпеер устроилась сзади, между капитаном Геллером и мной. Вязаная шаль изящно прихватывает меховую шапочку; валенки, шуба, муфта. Привядшие щеки разрумянились, глаза отливают синевой в тон зимнему небу.
— Ivanytsch, — приветствовала она меня, очень довольная тем, что нашла наконец имя, которое ей выговаривать не трудно. — Хорошо спали, Ivanytsch?
— Фрау Шпеер, — ответил я, — я всегда очень хорошо сплю. Вообще последние два года в России люди спят на удивление крепко. Вот совсем недавно пришлось расследовать случай, когда танкисты покалечили красноармейца. Красноармеец спал и не слышал, как едет танк. И танк наехал ему на руку. Понимаете? Человек так устал, что не слышал танка. Проснулся от того, что ему ломают кости…
Она удивилась:
— Зачем же вы расследовали этот случай?
— Любые происшествия такого рода требуют внимания. — Я пожал плечами. — Сюда относятся и аварии на марше, и другие небоевые потери.
— И как? — настаивала Луиза. — Чем кончилось?
— Да никак, — сказал я. — Красноармейца в госпиталь, с танкистами поговорили, вот и все. Я, собственно, зачем вам это рассказал? Хотел объяснить, почему крепко спал.
— Понятно. — Луиза поджала губы.
Мы выехали. Капитан Геллер неподвижно смотрел на степь. Как будто наглядеться не мог. А у меня в глазах ломило: белое и белое.
Наконец мелькнуло и темное — наполовину сгоревший танк, немецкий, «тройка»; рядом — столбы, колючая проволока, сбоку покосившаяся вышка. Ветром ее накренило, но она вмерзла в землю, упадет только после оттепели.
— Что это? — спросила меня фрау Шпеер. — Загон для скота?
— Думаю, бывший лагерь для советских военнопленных, — сказал я.
Она повернулась ко мне:
— Хотите сказать, людей здесь держали… как скот? Даже без крыши над головой?
— Вас это удивляет?
Луиза сухо ответила:
— Нет.
После этого она молчала довольно долго. Может, с полчаса. Уж что-что, а молчать эта женщина умеет. Она содержательно молчала, со смыслом.
Люди, которые так молчат, живут тяжелой жизнью. Не в материальном отношении, а в морально-нравственном.
В определенном смысле это, как правило, облегчает мне работу. На таких людей проще давить, потому что они весьма озабочены состоянием собственной совести. Им нужно, чтобы их совесть содержалась в безупречной чистоте.
Порой их охватывает сомнение: так ли это? И в такие минуты им непременно требуется подтверждение какого-нибудь объективного свидетеля. Чтобы он твердо сказал: мол, да, дорогой товарищ, не сомневайся, всё в порядке с твоей совестью человека и гражданина. Ну или наоборот: нет, дружище, наворотил ты дел и придется тебе, как говорится, чистосердечно признаваться и искупать кровью.
Поэтому я спокойно ждал, пока она заговорит первая.
И точно — она заговорила:
— Скажите, Ivanytsch, вы член партии?
Я ответил — да, конечно.
— Я тоже, — просто сказала она.
Это оказалось так неожиданно, что я подскочил. Фрау Шпеер — член партии! В самом логове национал-социализма!..
И только в следующую секунду до меня, дурака, дошло: она говорит о совершенно другой партии. Просто я привык, что партия — одна…
Фрау Шпеер посмотрела на меня с легкой улыбкой, как будто угадала мои смятенные мысли (должно быть, на лице у меня было написано), кивнула:
— Я состою в партии с тридцать пятого года. И для меня — как, очевидно, и для вас это не пустой звук. Вы верите в коммунизм. Я всегда верила в национал-социализм. Но сейчас, после гибели фюрера… Адольфа Гитлера, — быстро поправилась она, — после всего, что произошло, что я вижу здесь, под Сталинградом…
Она запнулась.
— Тяжело, наверное, выносить правду, а? — спросил я.
Она отмахнулась:
— Правда может ранить и даже убить, но не может оскорбить. Правда благородна. Я не боюсь задавать откровенные вопросы. Никогда не боялась. В ноябре я пришла к Альберту и спросила его прямо, как один старый член партии другого: «Что происходит с партией?»
Я обратил внимание на то, что она говорит свободно, не смущаясь присутствием Геллера и Шаренберга.
— И что он вам ответил? — спросил я.
— Неожиданно Альберт заговорил о Сталине, — медленно проговорила фрау Шпеер. — Сталин, сказал он, вовремя очистил свою партию от троцкистской сволочи с ее терроризмом и устремлением в бесплодную «мировую революцию» и занялся созидательным трудом. Фюрер, то есть — Адольф Гитлер — ничего подобного не сделал. И в партии оказались у власти преступные элементы. Те, из-за кого с нами не захотят разговаривать. Сейчас настало время исправлять эти ошибки.
— И как он будет исправлять эти ошибки? Повесит Манштейна? — осведомился я.
Луиза пожала плечами:
— Почему бы и нет? Манштейн — плохой генерал, это стало ясно после провала под Сталинградом. Помимо всего прочего.
Три Полковника беспокойно заерзал на месте, но в нашу беседу не вмешивался.
Я сказал Луизе прямо:
— Думаете, одной только казни Манштейна будет достаточно, чтобы с вами начали разговаривать?
— Вы же без всякой казни Манштейна со мной разговариваете?
— Я с вами разговариваю, потому что вы — мое задание.
Она засмеялась, но я видел, что смутил ее.
— Бросьте, Ivanytsch. Мы с вами оба — разумные люди.
— А вас не пугает перспектива расследований, репрессий? — поинтересовался я.
Прежде чем ответить, она долго смотрела на однообразный белый пейзаж.
— Я, конечно, задала Альберту этот вопрос. Знаете, что он мне сказал? «Если бы Сталин пустил в ход ледоруб не в сороковом, а еще в двадцать девятом, России удалось бы избежать больших бед. Троцкий сбил с толку слишком много хороших людей».
* * *Мы проезжали развалины, мертвые коробки домов. Поселок был уничтожен еще летом. Из-под снега торчали разбитые орудия, на обочине чернел разбитый советский танк с сорванными гусеницами. Рядом виднелся хрупкий скелет грузовика, обглоданный огнем и ветром.
Гортензий сбросил скорость. Луиза поднесла муфту к лицу, подышала в мех. Вдоль дороги потянулось длинное каменное здание без крыши, с пустыми окнами, — когда-то это был коровник. Кирпичные стены утопали в сугробах.
«Фиат» прыгнул, проскакивая воронку, вильнул и проехал под стеной.
Взрыв прогремел перед самой машиной. Взметнулись комья снега, облепившие лобовое стекло. По машине тяжко застучали осколки, камни. Меня ударило комком мерзлой земли по голове, в глазах потемнело.
Падая, я успел схватить Луизу и накрыть собой. «Бояться разучились» — вспомнились слова Чеснокова.
Я приподнял голову. Сквозь пелену увидел, что Гортензий неподвижно лежит на руле.
Из развалин, перешагивая оконный проем, выступил рослый тощий фриц. У него плохо гнулись ноги — он двигался деревянно. Автомат на его обмотанной тряпками шее дергался и стрелял.
Чесноков выскочил из машины и прыжками понесся к коровнику. Из двух окон по нему вели огонь. В разломе скакнула, развеваясь полами одежды, темная фигура.
Я выпрямился над Луизой и пальнул в идущего на нас немца. У того подогнулись ноги, он упал на колени, помедлил и повалился, доской откинувшись назад.