"Фантастика 2023-162", Компиляция. Книги 1-21 (СИ)
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ВОЕННОПЛЕННЫЙ
Рассказывает
оперуполномоченный
Особого отдела 64-й армии
1. ДАМА ИЗ КРАСНОГО КРЕСТА
Сталинград,
январь 1943 года
После Нового сорок третьего года боевые действия под Сталинградом прекратились. Поговаривали о том, что война вообще скоро закончится. Якобы немцы готовились отвести войска и даже сдать в плен ту армию, что сейчас отрезана на Тамани. Слухи ходили разные, причем верить большинству из них не стоило.
Что происходит сейчас в самой Германии — судить невозможно: не хватает достоверной информации. В «Правде» и «Красной звезде» умно рассуждают о «революции инженеров», но, честно говоря, ни один политрук не может толком объяснить, что это значит и какие из этого последствия.
Мне дали роту, и я мотался по всему Сталинградскому фронту. Мы собирали тех, кто потерял свою часть, кто остался один-двое и не знал, куда податься; искали раненых, больных.
В развалинах скрывались недобитые фрицы. Этих мы выковыривали из самых немыслимых щелей, в основном они даже не пытались сопротивляться. На всю жизнь насмотрелся — не люди, а чучела.
Наши, особенно те, кто подолгу торчал в руинах и блиндажах, тоже, понятно, не ахти как выглядели. Но все-таки до такого скотства, как фрицы, никто из наших не опускался.
Командир приданной мне роты, капитан Пичугин, не уставал дивиться этому обстоятельству.
«Вот и видать, что цивилизация человеку не на пользу, — рассуждал он. — Привыкли одеколоном заливаться и что денщик им мундирчик утюжит. А попали в окружение — и всё, готово, свинья свиньей. Ты не поверишь, товарищ Морозов, я немцами брезгую. Рассудком понимаю, что они тоже люди, а душа отказывается».
Пичугин был вечно простужен и непрерывно курил. А вот водку пить совершенно не мог.
— У меня здоровье слабое, — объяснил он мне при первой же встрече. — Ни спирта, ни водки не приемлет. Прямо как не русский! По этой медицинской причине греться по-настоящему не могу — вот и хвораю.
Хвори свои он лечил папиросами.
— Кашель — такая гадина, только табачным дымом и давить, — объяснял Пичугин.
В роте к капитану относились хорошо, отдавали ему папиросы — «сильно уважали».
В свободное время Пичугин любил беседы на отвлеченные темы. Сильно интересовался Ганнибалом. В газетах много было на эту тему. Сравнивали Сталинградскую битву с древнеримской битвой при Каннах.
— Узнать бы про этого Ганнибала побольше, — сокрушался капитан. — Больно уж зажигательно товарищ Эренбург пишет: мол, настоящая битва при Каннах!
При слове «Канны» он сжимал кулак и медленно, страстно опускал его на колено.
— Кончится война, товарищ Пичугин, будет у тебя время и про Ганнибала книжку почитать, — утешал его я.
Нам в школе учительница что-то про эту битву рассказывала, но я ничего уже толком не помнил. Помнил только, что моего приятеля Митьку Лыкова до колик смешило слово «пунический». Скажет: «Пунический» — и под парту валится от хохота.
Мы оборудовали КП в одном из цехов завода «Красный Октябрь». Цех пришлось расчищать от трупов. Немцев отсюда выкуривали долго и с потерями.
— И что им стоило сразу сдаться? — сокрушался Пичугин. — Вон сколько народу покрошили!.. Видели же, что их дело пропащее, а всё равно… Упрямая нация. И ты гляди, товарищ Морозов, какие аккуратисты: своих в один угол снесли, наших — в другой.
— Ну так и скажи им за это спасибо, — ответил я. — Нам возни меньше: своих похороним, а этих закопаем.
— Разница есть? — осведомился Пичугин.
— Давай, брат, лучше живыми заниматься, — предложил я.
Живых на мертвом заводе отыскалось больше, чем мы ожидали, в том числе и гражданских. Всем без исключений выдавали «чего поесть» — горячую «болтушку» с мукой и кусок хлеба, потом я с каждым коротко разговаривал, смотрел бумаги и оформлял, кому надо, новые. Ну и направлял — кого куда. В цеху, в «конторе», нашлась не до конца использованная «Книга учета», в ней я вел записи.
— Не устал еще, Морозов? — спросил меня капитан Пичугин на второй день.
— А что?
— На-ка. — Он сунул мне ломаный кусок хлеба.
— Добрый ты, Пичугин, — сказал я. — Давай кури.
Я протянул ему пачку папирос.
Он жадно посмотрел на них:
— А ты?
— Обойдусь пока.
Пичугин покашлял, сотрясая цех эхом, задымил и наконец сказал:
— Сейчас тебе целое отделение приведут. Я, пожалуй, с тобой тут посижу.
— Да я справлюсь, — сказал я.
Он покосился на меня с обидным сомнением:
— Да ладно, жалко тебе, что ли? Посижу. — Он поерзал на перевернутом ящике, утверждаясь прочнее.
«Целое отделение» — одиннадцать человек — вошли вслед за двумя бойцами из пичугинской роты. Бойцы — румяные молодцы, недавно из тыла. Рядом с ними те выглядели страшно: ватники рваные, прожженные, лица почерневшие, губ как будто нет, глаза провалились.
Но вошли они организованно, не толпой. Я не успел спросить, кто старший, как вперед выступил высокий человек.
— Старший сержант Мельник.
— Вы командир?
— Точно так.
— Документы есть?
Он криво усмехнулся, расстегнул ватник и вынул из нагрудного кармана линялой гимнастерки партбилет.
— Этого достаточно?
— Да, — сказал я. — А другие есть?
Другие у Мельника тоже имелись. Вообще бумаги обнаружились почти у всех. Не было только у двоих.
Этих и командира я оставил, остальных отправил в соседний цех, где размещалась полевая кухня.
— Рассказывайте, товарищ Мельник, — сказал я. — На каком участке воевали, почему отбились от своих и по какой причине у двоих ваших людей не имеется никаких удостоверений личности.
— Ага, — помрачнел Мельник. — На колу мочало, начинай сначала.
Я вернул ему партбилет. Мельник тщательно спрятал его обратно в нагрудный карман.
— Что значит — «мочало сначала»? — осведомился я. — Давайте говорить по существу дела.
— По существу дела? — переспросил Мельник с иронией.
— Вы кто по профессии, товарищ Мельник? — спросил я.
— А что? — Он насторожился.
— Да ничего, просто так поинтересовался.
— Вы ничего «просто так» не делаете, — сказал Мельник. — У вас всё с подковыркой.
— Видал? — зашептал Пичугин громко и закашлялся.
— Отвечайте на вопрос, товарищ Мельник, — сказал я.
— Я инженер-конструктор, — сообщил Мельник. — В РККА с августа сорок первого года. Одно ранение. В документах всё есть. Можно прочесть. Вы грамотный?
— Семь классов, [47] — отозвался я рассеянно.
— Ну тогда конечно, — с иронией произнес Мельник. — Всегда приятно встретить высокообразованную личность.
Я положил руки на «Книгу учета», посмотрел ему в глаза:
— Послушайте, Мельник, что лично я сделал вам плохого?
— Так вы же нас в дезертиры записываете! — вскипел Мельник. — Что я, не вижу?
— Ну каков! — восхитился Пичугин и опять задымил.
— А вы дезертир? — спросил я у Мельника и приготовился писать в «Книге учета».
Тут его прорвало. Он стал кричать, как они обороняли Рынок, как силами неполной пехотной роты стояли против немецких танков, как поубивало всех командиров, как их потеряло командование и к ним вообще перестали завозить боеприпасы и провизию.
— Связи не стало!.. Кормились, сердечно извиняйте, мародерством, стреляли — из чего найдем… От роты осталось одиннадцать человек! — хрипел Мельник. Он так орал, что сорвал голос.
Я всё записал, закрыл чернильницу и обратился к Мельнику:
— Ну и почему нельзя было это нормально рассказать с самого начала? Чего кочевряжились-то? Высшее образование демонстрировали?
— Ты мне моим высшим образованием не тычь, — прошипел Мельник. — Меня партия учиться направила.
— Пожалуйста, обращайтесь ко мне на «вы», товарищ старший сержант, — сказал я. — И хватит разводить мамзельские истерики. Только время тянете, а люди голодные.