"Фантастика 2023-162", Компиляция. Книги 1-21 (СИ)
Левая рука на мгновение онемела, Сабаар закружился, избегая двух смертоносных клинков и судорожно соображая, как вырваться из ловушки. Вырваться и… предупредить Ильяс? Но не мог же Газахлар напасть на желтоглазого без позволения дочери? Или мог?.. Зачем ему понадобилось убивать своего зятя?..
Один из атакующих, у которого под распахнувшимся саронгом проглянул легкий кожаный панцирь, выругался, ударил с нерасчетливым размахом и на мгновение потерял равновесие. Ага! Если бы только удалось пробиться к двери… Сабаар коротким точным движением кольнул открывшегося противника в предплечье, хотел дотянуться кинжалом, но тут резкая боль обожгла правую руку пониже локтя. Клинок, которым он пытался прикрыться от рубящего удара сверху, выскользнул из потерявших чувствительность пальцев, и чужой меч с омерзительным хрустом вошел в его грудь.
«Пора… Давно мне пора прийти в объятия Алой Матери и обрести покой в краю Прохладной Тени…» — пронеслось в голове Сабаара, успевшего понять, что он умирает, и обрадоваться, ибо совсем скоро ему предстояло встретиться с соплеменниками, павшими во время страшного нашествия на их земли проклятых пепонго.
* * *Развернув пеленку, Газахлар некоторое время смотрел на весело гукавшего и пускавшего пузыри младенца. Красно-белая татуировка на предплечьях изображала скрещенные молнии в круге — наиболее распространенный охранительный символ, используемый простонародьем. Хотя девочек, бывало, метили и знаком «Чаши» в сочетании с «Якорем». Отгонявшие зло рисунки, которые можно было прочитать как «Плодородная» и «Верная», в этом случае означали еще и то, что малютка посвящалась Нгуре, а не Тахмаангу, что было вполне естественно и предотвращало путаницу при занесении имен новорожденных в храмовые книги.
Газахлар еще раз взглянул на крохотную девчонку, лежащую в раззолоченной, предназначавшейся для его внука колыбельке, и хмуро велел замершей подле нее, не смевшей перевести дыхание матери унести малышку прочь и не попадаться больше ему на глаза. Подождал, пока женщина, которая должна была прикармливать Хутама, если у Ильяс не хватит молока, уйдет, и крикнул, чтобы в комнату привели его дочь. Затем, подойдя к распахнутому окну, смерил взглядом расстояние до земли. Локтей восемь, а то и десять. Н-да-а-а, недооценил он упрямство Ильяс и решительность ее подруги. Но почему, спрашивается, бежавшую с его внуком Нганью не остановили расставленные им вокруг особняка караульщики, получившие приказ хватать всех, кто не произнесет условленную фразу?
— «Цветы расцветают в полночь»! — произнес Газахлар с такой кислой миной, словно только что отведал недозрелого лимона. — Как славно все было задумано и как убого воплотились в жизнь измысленные нами с Кешо планы… А произошло это скорее всего потому, что кто-то успел в самый последний момент предупредить Ильяс. Кто-то из обитателей особняка, ежегодно клявшихся мне в преданности…
Оборвав свою речь на полуслове, он стиснул кулаки, сообразив, что в клятве упоминалась и его дочь. Они с ней составляли для домочадцев как бы единое целое, и формально человека, пожелавшего хранить верность Ильяс, а не ему, нельзя было даже обвинить в измене. Так же как и его самого, за то что он предпочел служить Кешо, а не Таанрету, поскольку оба были членами принимавшего от оксаров присягу верности Триумвирата…
Мельком взглянув на явившуюся по его приказу дочь, Газахлар сделал знак сопровождавшим ее воинам выйти из комнаты. Подождал, не заговорит ли Ильяс первой, но та глядела мимо него, и по выражению ее лица всякому было ясно, что рот она открывать не собирается.
— Н-да-а-а… — Владелец «Мраморного логова» вздохнул и с тоской покосился на окно, за которым раскинулся дивный золотисто-зеленый мир. Подсвеченные заходящим солнцем облака скользили над столицей, как плавучие острова в прозрачной воде над затонувшим городом, о котором любили рассказывать легенды сказители-чохыши. Самые низкие облачка, казалось, вот-вот зацепятся за резные купола, венчавшие башни императорского дворца, но впечатление это было, конечно же, обманчивым…
— Ты мудро сделала, отправив Мутамак присматривать за Ульчи. За храмовыми жрецами тоже нужен глаз да глаз, а за служителями Мбо Мбелек — в особенности. Говорят, втайне они до сих пор приносят Неизъяснимому человеческие жертвы.
Ильяс вздрогнула, как от удара, и Газахлар поздравил себя с тем, что ему, по крайней мере, удалось удивить свое возлюбленное чадо.
— Мысль отослать Нганью с Хутамом из «Мраморного логова» также была недурна, — продолжал он, пройдясь по комнате и как бы невзначай придвинув дочери кресло. — Ты доказала, что обладаешь решимостью и предусмотрительностью и не уподобишься лошади с зашоренными глазами, которую возница может гнать куда ему вздумается. — Газахлар сделал паузу и, взяв с низкого столика вазочку с кишмишем, продолжал кружить по комнате. — Все это очень хорошо и даже похвально, но создает тем, кто тебя окружает и печется о твоем благополучии, массу неудобств.
Отправив в рот щепоть сушеного винограда, он остановился так близко перед Ильяс, что она невольно попятилась и опустилась в стоящее за ее спиной кресло.
— Меня лично твои выходки и сумасбродства не удивляют и не огорчают, ибо до сих пор Нгура умело обращала их тебе же на пользу. Однако Кешо они раздражают, а считаться с его чувствами мы должны по целому ряду причин.
Газахлар кинул в рот еще одну щепоть кишмиша, подождал, не поинтересуется ли Ильяс, какие причины он имеет в виду, и терпеливо продолжал:
— Пока твой мечтатель супруг наживал себе недругов, ратуя о процветании империи, Кешо всевозможными способами склонял на свою сторону колеблющихся Небожителей и командиров яр-нуарегов. Он преуспел в этом настолько, что даже появление на свет Хутама — права которого на императорский престол никто из оксаров сомнению не подвергал — не слишком увеличило число сторонников твоего мужа. Безвременная же кончина Татама изрядно их подсократила. До братоубийственной войны оставался один шаг, который, благодаря моим усилиям, сделан не был.
— Благодаря твоему предательству, хочешь ты сказать? — подала наконец голос Ильяс.
— Когда речь идет о спасении родины, сотен и тысяч жизней, привычные понятия теряют смысл, а порой превращаются в свою противоположность. И то, что представляется тебе сейчас предательством, очень скоро все в один голос будут называть подвигом. А обо мне, как о человеке, презревшем узы дружбы и родства ради того, чтобы не дать вспыхнуть пожару междоусобной войны, станут слагать легенды, как об Агешвааре. И это будет справедливо. — Газахлар поставил вазочку с кишмишем на стол и опустился в стоящее напротив Ильяс кресло. — Если бы междоусобица началась, рано или поздно твой муж и его сподвижники потерпели бы поражение. Поверь, я обдумал все возможные варианты и выбрал самый бескровный и сулящий нам к тому же весьма заманчивое будущее.
— Кому это «нам»? Тебе и Кешо?
— Кешо, мне, тебе и одному из твоих сыновей. Вероятно, Хутаму, поскольку Ульчи, надобно думать, Мутамак, прослышав о случившемся этой ночью, упрячет в такую щель, где даже ты его не найдешь.
— Какое же место отведено мне и… Хутаму в ваших с Кешо планах? — спросила Ильяс, впервые проявляя интерес к разговору.
— В убийстве Таанрета будет обвинен подсыл из Кидоты. Ты выйдешь замуж за Кешо, и вы вместе станете растить и воспитывать будущего императора Хутама.
— До тех пор, пока я не рожу еще одного сына. Который со временем займет место умершего от… ну, скажем, жарницы, Хутама? — уточнила форани, и Газахлар вынужден был признать, что за прошедший год она сильно повзрослела и поднаторела в дворцовых интригах.
— Такую возможность исключить нельзя. На все воля Великого Духа, — смиренно произнес он, от души надеясь, что дочь не воспримет его слова как издевательство. Ссориться с ней было сейчас себе дороже, да и чувства ее он если и не разделял, то уж во всяком случае понимал.
— Что ожидает меня, если я не соглашусь выйти за Кешо и ему не удастся разыскать Хутама?